Чтение онлайн

Екатерина Васильевна испугалась.

— Только ты, Базиль, не очень… Ты не нападай на нее сильно, — сказала она. — А то вдь Еликанида сейчасъ въ слезы, а это гибельно дйствуетъ на молоко, и потомъ печально отражается на Мурочк. Я давеча чуть-чуть начала упрекать и стыдить ее, и она чуть въ истерику не впала, такъ что мн пришлось успокаивать ее лавровишневыми каплями. А надо вызвать Акулину судомойку, и дать ей нагоняй за то, какъ она осмлилась угощать Еликаннду подсолнухами. И вообще запретить прислуг. Отъ моей горничной Даши я случайно узнала, что и лакей Павелъ презентовалъ тутъ какъ-то нашей Еликанид медовую коврижку. О, этотъ Павелъ для меня подозрителенъ!

— Будь покойна, Катишь… — сказалъ жен Колояровъ. — Я произведу обо всемъ этомъ подробное слдствіе… Я по-свойски… Я съумю. Вдь я когда-то былъ судебнымъ слдователемъ.

Лакей доложилъ, что кушать подано. Колояровъ снялъ вицъ-мундиръ и шейный орденъ, надлъ домашній пиджакъ и слъ съ Екатериной Васильевной обдать. Бонна была тутъ-же. Шурочка сидла около нея за столомъ на высокомъ стул, обвязанная подъ подбородкомъ, салфеткой, концы которой поднялись до головы и были удивительно похожи на свиныя уши. Двочка обдала за общимъ столомъ, когда не бывало постороннихъ.

Разговоръ, разумется, опять шелъ о мамк Еликанид, хотя Колояровъ снова началъ было о министр.

— Представь себ, что она мн сегодня бухнула, — сказала Колоярова. — Бухнула и повергла меня въ ужасъ… прямо въ ужасъ… „Мн, говоритъ, до того скучно, что впору даже уйти отъ васъ“… Что-то въ этомъ род…

Екатерина Васильевна взглянула на мужа, взглянула на бонну. Та приняла этотъ взглядъ за дозволеніе вступить въ разговоръ и прибавила:

— И мн то-же самое сказала на прогулк. „Что это, говоритъ, за жизнь! Меня такъ притсняютъ, что ужъ я подумываю, не уйти-ли мн“.

— Видишь, видишь, Базиль! Стало быть ужъ у ней есть что-нибудь въ голов,- подхватила Колоярова.

— Не посметъ, — проговорилъ мужъ. — Какъ она посметъ? Это своего рода договоръ. Онъ предусмотрнъ закономъ, какъ всякій договоръ. У ней нтъ разсчетной книжки, но я выдамъ ей разсчетную книжку завтра-же и заставлю подписать.

— Она неграмотная, — пробормотала бонна.

— Подпишутся свидтели, и она поставитъ три креста. Законъ ограждаетъ нанимателя, — доказывалъ Колояровъ, ковыряя вилкой рыбу, и вдругъ сказалъ служившему у стола Павлу:- Позвать сюда ко мн сейчасъ Акулину судомойку.

Черезъ пять минутъ Акулина, полная баба, лицо у которой было раздвинуто больше въ ширину, чмъ въ длину, стояла въ столовой около дверей и, держа руки подъ передникомъ, кланялась.

— Ты что это нарушаешь порядки, заведенные въ дом и нарушаешь спокойствіе господъ! — крикнулъ на нее Колояровъ. — Ты осмлилась выдать мамк Еликанид подсолнуховъ, зная, что всякая дача ей чего-либо състного, кром какъ съ господскаго стола, строжайше запрещена. А? Отвчай!

— Да вдь она проситъ, баринъ, ваше превосходительство. „Дай, говоритъ, мн потшить зубы“. Она даже совала мн три копйки, чтобъ я купила ей на вс три копйки подсолнуховъ, но я побоялась взять, — проговорила судомойка, покраснвъ лицомъ до степени варенаго рака.

— Чтобъ это было въ послдній разъ! Слышишь? Иначе паспортъ и разсчетъ въ руки — и вонъ! И ничего ей не давать изъ състного! Да и вообще ничего не давать. Еликанида не для кухни взята.

— Да вдь я думала, баринъ, что если поваръ Калистратъ Иванычъ ей когда даетъ, то отчего-же мн-то?..

— Поваръ даетъ? Что такое ей поваръ даетъ? — закричалъ Колояровъ. — Это для насъ новость! Говори! Что?

— Миндаль даетъ, кедровые орхи покупаетъ. Тутъ какъ-то корюшку копченую давалъ.

— Корюшку копченую? — воскликнула Екатерина Васильевна. — Ну, вотъ, вотъ, вотъ!.. Такъ я и знала! Оттого-то отъ Мурочки на прошлой недл новыми мужицкими сапогами и пахло! Оттого-то онъ и плакалъ. Корюшку копченую… Вдь это ужасъ!.. Мамк копченое! Нтъ, это изъ рукъ вонъ… Базиль… Ты обязанъ…

— Съ поваромъ я посл обда раздлаюсь. А ты ступай, — кивнулъ Колояровъ судомойк. — Павелъ! Теперь вы… Когда, въ какой день и въ какой часъ вы поднесли Еликанид медовую коврижку? — обратился онъ къ лакею.

Лакей вспыхнулъ.

— Коврижку-съ? Извините, ваше превосходительство, это дйствительно было, — отвчалъ онъ. — Но я знаю, что барыня имъ иногда коврижки даютъ, а потому думалъ…

— Барыня и вы — я думаю, это разница. Барыня даетъ столько, сколько не повредитъ ея здоровью, а вы… Объясните мн, пожалуйста, какъ велика была эта коврижка и когда она была преподнесена?

Колояровъ уже прямо впадалъ въ тонъ слдователя.

— Въ Николинъ день я ей подарилъ, передъ Рождествомъ, такъ какъ она плакалась, что у ней по деревн престолъ… Престольный праздникъ, значитъ. „У насъ, говоритъ, въ деревн угощаются теперь, а я одна сирота“.

— Скажите пожалуйста, какой сердобольный мужчина! Но не припомните-ли вы, какъ велика была эта коврижка?

— И всего-то, баринъ, полтора фунта.

— Полтора фунта! Но вдь это-же ужасъ. Это прямо отрава! — воскликнула барыня. — Сожрать полтора фунта коврижки молоденькой женщин, которая кормитъ грудью нжнаго ребенка! Полтора фунта! Боже мой! То-то Мурочка нашъ былъ боленъ въ начал декабря и мы посылали за профессоромъ Иваномъ Павлычемъ. Помнишь, помнишь, Базиль? И это было аккуратъ посл Николина дня. Боже мой, вотъ иногда бываетъ неразгаданная болзнь!

— Павелъ! Слышите, чтобъ это было въ послдній разъ! — отдалъ строгій приказъ лакею Колояровъ. — Въ послдній разъ. Иначе, какъ я ни привязанъ къ вамъ, мы разстанемся. Идите, и подавайте къ столу дичь!

Колояровъ сдлалъ жестъ рукой.

— Представь себ, Базилъ, теперь я вижу, что вс они влюблены въ нее… въ нашу Еликаниду… — сказала Колоярова мужу. — Влюблены, какъ кошки… Я про мужскую прислугу. Иначе съ какой-бы стати они стали подносить ей подарки! И Павелъ, и поваръ Калистратъ. Теперь я даже припоминаю ихъ плотоядныя улыбки, когда они смотрятъ на Еликаниду. Ахъ, какъ все это непріятно! — вздохнула она.

— Поручи горничной Даш. Надо смотрть строже, — отвчалъ супругъ.

— Ахъ, и Даша тоже… Она съ ней вмст грызла тутъ какъ-то кедровые орхи… — махнула рукой барыня.

— И швейцаръ тоже, нашъ швейцаръ, на мамку зубы скалитъ и встрчаетъ ее всякій разъ плоскими комплиментами. Вдь я слышу, — сплетничала бонна.

— Не подливайте, мадемуазель, масло въ огонь, не подливайте… — остановилъ ее Колояровъ.

— Боюсь я, Базиль, боюсь за Мурочку… — потрясала головой Екатерина Васильевна. — Вдь мы иногда узжаемъ по вечерамъ въ театръ, бываемъ въ гостяхъ… Ну, что если вдругъ?..

— Успокойся, Катишь.

— Не бойтесь, Катерина Васильевна, вдь я дома… я слжу… — успокаивала Колоярову бонна.

Павелъ принесъ изъ кухни дичь и салатъ.

Черезъ десять минутъ Колояровы вышли изъ-за стола.

Посл обда, во время питья кофе, Колояровымъ былъ вызванъ въ кабинетъ поваръ Калистратъ и ему былъ данъ за мамку Еликаниду строжайшій выговоръ.

— Прошу васъ и въ то-же самое время требую во имя здоровья моего ребенка ничего не давать въ кухн кормилиц изъ състного, помимо того, что барыня назначаетъ ей на завтракъ и обдъ. Я торжественно требую этого, и если приказъ мой не будетъ исполняться — мы поссоримся и вы лишитесь мста, — сказалъ повару Колояровъ, дымя сигарой.