Чтение онлайн

Между тем арабское господство повлекло за собой здесь, в восточном Иране, так же, как и в Ираке, существенное улучшение условий для манихеев, которые были полностью оставлены в покое государственными службами. Этот период покоя и вновь начавшиеся тесные отношения между Китаем и Туркестаном послужили благоприятными предпосылками для распространившейся теперь до Китая миссии манихеев. В 694 году некий манихейский избранный появился даже при дворе китайского императора. Еще более высокопоставленный манихейский сановник был в 719 году послан к императорскому двору правителем Тохаристана (= Бактрия), подчинявшимся императору. Тохарский правитель мог рекомендовать своему повелителю манихейского священника в качестве превосходного знатока астрологии и других наук. Он просил у императора дать манихею разрешение построить храм, где он мог бы проводить свои богослужения. Скорее всего, именно эти манихейские миссионеры принесли в Китай также и западную неделю, основанную на планетах. Дело в том, что планеты были названы в Китае иранскими именами.

Однако уже в 732 году был выпущен императорский эдикт против манихеев, в котором говорилось дословно следующее: «Учение Мар Мани есть насквозь ложная вера. Она ложно принимает имя буддизма и обманывает народ. Она должна быть запрещена в любой ее форме. Однако так как она является родной религией западных варваров и других людей, не будет для них преступлением, если они исповедуют ее лично для себя».

Но вскоре после того как императорский эдикт проявил лишь очень условную терпимость в отношении манихеев, которая больше не разрешала им вести никакую собственно миссионерскую деятельность, перед манихейской религией вновь открылись прекрасные перспективы.

Около середины VIII века в китайском государстве значительную роль играл тюркский народ уйгуров. В 762 году они даже стали хозяевами большого города Лоян, который считался восточной столицей империи. При завоевании этого города уйгурский князь Бегю-хан (760–780 гг.) встретил манихейских избранных, которые не только обратили его в свою веру, но и побудили его провозгласить манихейство государственной религией в его государстве.

В Китае с XI по XIII столетия манихейство пользовалось наибольшим покровительством в провинции Фуцзян. Но манихейская религия и в Китае пошла по пути синкретизма, а два произведения Мани были даже приняты в канон даосизма.

Буддисты, а еще больше конфуцианцы, тем не менее энергично боролись с вредоносным учением Мани, и благодаря тому, что государственная власть выступила против манихеев, наконец, и в Китае, манихейство стало здесь, как и в других странах, подпольным религиозным течением. Из-за распада уйгурского государства в IX веке оно лишилось также своей мощной политической поддержки. Очевидно, роковыми для манихейства стали нападения монголов. Мы не знаем, когда манихейская религия потеряла своих последних приверженцев на китайской земле. Вероятно, все же, что китайские манихеи существовали даже еще в Новое время. Однако об этом китайском манихействе мы знали очень мало, пока находки в Центральной Азии, в особенности открытия, с одной стороны, большого китайского ученого трактата из Туен-Хуана и, с другой стороны, так называемого большого свитка гимнов, не продемонстрировали значение китайского манихейства

Немецкий востоковед Ганс Генрих Шедер, в двадцатые-тридцатые годы серьезно занимавшийся изучением манихейства, положил в основу своей работы «Первоначальная форма и дальнейшее развитие манихейской системы» вопрос: «На какой стадии рационализации мышления находился Мани?» Он придерживается мнения, что ответ на этот вопрос будет являться ключом к пониманию личности Мани и манихейской системы.

Однако здесь прежде всего следует отметить, что, конечно, весьма своеобразным представляется метод, когда личность и труды основателя религии объясняются исходя из ступени рационализации мышления, на которой находился упомянутый основоположник.

Но если мы не удовлетворимся этой непосредственной реакцией, а попытаемся рассмотреть проблему чуть более внимательно, то нашим первым вопросом должно быть: находится ли Мани вообще в рамках той сферы, которую мы могли бы обозначить как «рационализация мышления»? Было ли ratio, «разум», доминирующим фактором при возникновении учения Мани? В действительности, кажется, так и было. Мы помним, что Августина, по его собственным словам, больше, чем что-либо другое, привлекали уверения манихеев в том, что они в состоянии дать разумное объяснение всем явлениям мира (с. 182). Мы помним также, что манихейская критика христианства исходила из того, что христианин должен сначала принудить себя к вере, прежде чем ему будет дозволено использовать свой разум. Все это неоспоримо свидетельствует о научном, чтобы не сказать рациональном подходе.

Однако вместе с тем, ознакомившись с манихейской системой, мы смогли установить, что этот якобы научный подход «растворяется в мифах» (Пюэш).

Ибо противники никогда не переставали упрекать манихеев в том, что они представляют не научное, а псевдонаучноемиропонимание. Их мудрость, их sophia, есть не философия, а теософия. «Своими сказками, — говорит философ-неоплатоник Александр из Никополя, — они намного превзошли мифологов, которые считают, что у Урана были отрезаны половые органы или что против Крона был образован заговор со стороны его сыновей, с намерением завладеть властью, и которые опять же заставляют Крона глотать своих сыновей, но заявляют, что он был обманут каменным изваянием» (Contra Manichaei opiniones X). Мифы, которые Мани изложил в своей системе, кажутся автору Актов Архелая(Kap. LII по LIII) столь детскими, что он совершенно серьезно утверждал, что Мани воспользовался одной из книг своих предшественников и добавил «бабьи сказки» и «рассказывает это с переизбытком ненужных слов». Некоторые христианские полемисты обыгрывали его имя и заявляли, что Мани по праву носит имя Manes, ибо он очевидно безумен (по-гречески: ).

Что бы мы ни вынесли из этой полемики, в любом случае мы не можем извлечь из нее никакого особенного заключения о «стадии рационализации мышления», которую месопотамо-иранский основатель церкви избрал своей отправной точкой.

Конечно, можно еще возразить, что об основателе религии нельзя судить по злонамеренным и иногда даже бесстыдным характеристикам его противников. Шедер также, чтобы объяснить и извинить доминирующую роль мифа у Мани, толковал его функцию в исключительно платоническом смысле: у Мани присутвовал лишь для того, чтобы в наглядной форме представить его . Мы не собираемся поднимать здесь вопрос, избрал ли Платон также только для того, чтобы нагляднее обнаружить свой , а хотим немного пристальнее рассмотреть мифы Мани. В конце концов решающим для этой проблемы станет вопрос, как Мани пришел к своей системе. Случилось ли это путем рационального, чисто умственного размышления илипутем божественных откровений?

Если мы опять-таки будем в первую очередь придерживаться позиции, которую занимали противники Мани, то Александр из Никополя дает нам ясный ответ, как он со своей стороны оценивает тезисы манихеев: их тезисы не строятся на основе разумных доказательств, так чтобы мы могли подвергнуть их проверке, не обладают какими бы то ни было предпосылками в аргументации, так чтобы мы могли видеть, что из них вытекает. На самом деле, если в их наивных речах проскальзывает нечто философское, — это лишь случайность. Они ссылаются на древние и новые писания, представляясь вдохновленными Богом и извлекая из них свои собственные положения, и признают себя поверженными только тогда, когда их речи и дела не согласуются с тем, что вытекает из этих тезисов. И что у тех, кто занимается греческой философией, выдвигается в качестве предпосылок их аргументации, у манихеев заменяется откровением пророков (Contra Manichaei opiniones V, s. 8, 17-9, 4, ed. Brinkman).

В том, что при этой полемике мы имеем дело не со злонамеренным искажением фактов, а с чем-то лежащим в основе манихейского мышления, нас может убедить анализ их системы учения. Вполне может быть, что сам Мани верил во все эти наивные и громоздкие мифы не в буквальном смысле; но это не является решающим моментом. Нет, ключевой момент ясно приведен в последних словах Александра: то, что для философов означают предпосылки, у манихеев пророческое откровение. Мудрость, которую, по его собственным настойчивым заявлениям, хочет возвестить Мани, это не мудрость мира сего, рациональное его объяснение, основанное на логических соображениях или эмпирических фактах, а откровение, сообщенное ему Отцом Света с помощью его собственного высшего Я, близнеца. Мани сам ссылался на эти откровения как на оправдание своего собственного учения. Противоположность греческой философии и восточного спасительного откровения не могла проявиться резче. Мани в данном случае не выпадает из контекста религиозной традиции. Как для иранца по своему происхождению, родиной для него были северо-западный Иран и Армения, где парфянский княжеский род, из которого он вышел, имел крепкие корни. Зерванизм, главенствовавший в религиозной жизни иранского населения этих областей, был формой породившей его иранской религии. Не случайно, что в зерванизме постоянно проявляются прообразы системы Мани, как в том, что касается дуалистически-пессимистического миро- и жизневоззрения, так и в мифах, в которых эти положения нашли соответствующее выражение. Оттуда, как мы видели, Мани также заимствовал то представление о злой силе и презрение к сексуальной жизни, которые проявляются в мифах, более чем что-либо другое шокировавших его противников (например, рассказ о соблазнении архонтов, который также появляется в зерванитской мифологии). От этого наследия традиции Мани, очевидно, не хотел и не мог освободиться.

Вполне можно сказать вместе с Пюэшем, что индийские, иранские или христианские элементы — и мы можем добавить: и месопотамские — являются по большей части факторами, которые органически не входили в систему с самого начала, а лишь в качестве поздних, вторичных, внешних форм представляют собой результат сознательной работы учителя по адаптации этой системы к различным условиям.

Это можно утверждать с еще большей уверенностью, если вспомнить, что вся концепция системы является иранской, а точнее зерванитской. Иранским является важнейшее для манихейства и для всего гностицизма в целом представление о «спасенном спасителе», мысль о том, что сам спаситель есть сумма спасаемых душ, идея, которая связана с представлениями о тождественности высшего человеческого Я и этого небесного Спасителя. В манихействе эта последовательность мыслей выражается в комплексе идей, который концентрируется вокруг образа, называемого «Великий Вахман», комплексе, родство которого с индийскими спекуляциями в отношении Атмана-Брахмана выявляет общее индоиранское происхождение этих идей.