Чтение онлайн

Потом повернулась к роженице, как-то по-особому подняла вверх обе руки так, что получился крест, и глухо, только для себя, молвила:

– Горемыке и мне помогите! Бог в помощь!

Таинство началось. Лобода Дуня была опытной повитухой. Большинство ребятишек в селе бегали благодаря ее мощным, как у мужика, рукам. Гордилась тем, что за долгую практику в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях смертных случаев не было. За определенную мзду при необходимости могла помочь молодым девицам, попавшим в затруднительное положение. Но, к ее чести и как она сама говорила, делала это неохотно и в самых исключительных случаях.

Разродилась Лизавета к вечеру. Солнце еще не успело зайти, что было, по словам повитухи, добрым знаком.

Григорий встречал Николая с Маней во дворе, не пуская их в дом, пока не разрешит повитуха. Маня плакала, прикладывая ухо к двери, пытаясь что-либо услышать. Незнакомый доселе звук, похожий на писк котенка, заставил Маню испуганно отскочить от двери и растерянно спросить: «Ой, что это?»

От ожидания и неизвестности Николай осмелел и осторожно открыл входную дверь. Раскрасневшаяся Анюта с потным лицом озабоченно воскликнула:

– Быстрее заходите да закрывайте дверь! Не запускайте холод!

Девочка родилась слабенькой, но вес был нормальный – три кило, рост – пятьдесят сантиметров.

– Была бы вообще славной девкой, если бы мать доносила до срока. На две недели раньше умудрилась наша красавица явиться. Но ничего, жить будет. Следи, Лизавета, за ее ножками. Что-то они мне не нравятся…

Повернулась к Анюте и строго спросила:

– Она живот перетягивала?

Мать испуганно кивнула головой, глядя на Дуньку умоляюще.

– Ну ничего, ничего! Не она первая. Подправим. Я приду через неделю, если раньше не понадобится, дай бог!.. А может, хотите, чтобы Савва пришел, так пожалуйста, я не набиваюсь.

Евдокия Трофимовна поджала губы и стала собирать свою кошелку. Анюта с Гришей, а потом и Маня с Николаем обступили повитуху с заверениями в вечной благодарности. А Григорий, поймав руку Дуньки, с искренним почтением ее поцеловал, чем купил Дуньку Лободу на все времена.

Анюта протянула повитухе узел с подношениями, уважительно кланяясь в пояс. Дунька, быстро спрятав руки за спину, чтобы не притронуться к подаркам, сердито напомнила:

– Я же говорила – пять дней ничего никому не давать! И мне в том числе! Ну, ладно молодые, но ты-то, Анюта, должна разуметь!

Анюта смутилась, положила узел на стол рядом с иконой, сказав:

– Ну хорошо, Дуня, заберешь позже, а сейчас я тебя немножко провожу.

Мать Лизаветы вышла за повитухой в сени, остановила ее со словами:

– Дуня, ты говоришь, Лизка раньше срока родила?! Тогда выходит, что это не из Германии… По моим подсчетам, так она уже две недели перехаживала! Это что ж получается, Евдокия Трофимовна, объясни ты мне?!

Повитуха, надув губы, обиженным голосом отвечала:

– Можете позвать Савву Антоновича, если мне не верите. Уж что-что, а возраст младенца я всегда определяла точно. Помнится, десять лет назад в Журавлихе тяжба была между соседями. Жена родила, а у мужа не сходились сроки, он был в отъезде. Только я правильно установила возраст ребенка. До сих пор благодарят, парнишка бегает – копия отец. Недоношенная у вас девочка точно, недели две.

Анюта, скрестив на груди руки, скорбно качая головой, печально промолвила:

– Значит, ребенок не из Немеччины… Дуня, Христом Богом прошу, не говори никому. Пусть все, как уже привыкли, так и думают. Ведь правду Лизка не скажет, я уже это поняла…

Дунька Лобода открыла дверь на улицу, и в сени сразу хлынул морозный воздух. Шагнув за порог, успокоила Анюту:

– Насчет «не говори никому» будь спокойна! Страшно подумать, что было бы, если рассказать, сколько я знаю! Бывайте здоровы!

И ушла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, с кошелкой в руках.

Когда повитуха со словами: «Бери свою красавицу» – положила под бок Лизавете туго спеленатый сверток, та подумала: «Чего это мальчика называют красавицей?»

Она повернула голову к новорожденному и стала внимательно рассматривать младенца. Абсолютно никаких чувств Лиза не испытывала, будто они с ребенком были каждый сам по себе. Интерес заключался в одном: увидеть в ребенке черты Федора. Но на сморщенном багровом личике вообще ничего не просматривалось, и роженица, отвернувшись, закрыла глаза. Тихонько, на цыпочках подошла Маня и, наклонившись над ребенком, с интересом стала рассматривать. Колька с Гришей стояли в дверном проеме, не осмеливаясь подойти ближе. Лизавета открыла глаза, Машка, будто ждала именно этого, воскликнула:

– Лизка, мы уже придумали имя! Пусть будет Павлинка. Она у нас будет, как пава, красивая!

Лизавета окончательно поняла, что ошибалась. Вместо ожидаемого мальчика родилась девка. Она скосила глаза на ребенка и, хмыкнув, безучастно произнесла:

– Да хоть Хавроньей назовите, мне все равно…

Грудь ребенок взял сразу, будто чувствовал: упрашивать никто не будет. Первые дни, пока Лизавета не поднималась, младенца купала Анюта. Младшая Маня просила «хоть немножко подержать Павлинку», после чего с важным видом подкладывала Лизе под бок туго запеленатый сверток со словами:

– Наши Павця хотят кушать!

Лизавета равнодушно совала тугой сосок в ротик девочки, не испытывая ровным счетом никаких эмоций. Ее надежда растить сына, похожего на Федора, рухнула. В крохотном личике дочери Лиза явно видела свои черты.

Через какое-то время пришла Евдокия Трофимовна. Обсмотрела, общупала девку, громогласно заверив всех: «Вырастет красавица. Правда, на каждой ножке посередке два сросшихся пальчика. Такое встречается редко, но мешать ничему не будет – слава богу, не на руках!»

Успокоив всех, Дунька ушла, прихватив причитающийся ей гонорар.

Пару раз Григорий смыл с ворот надпись мелом: «Гитлер капут» и «У Гансихи байструк». Со временем надписи прекратились.

Павлинка росла спокойным, не доставляющим особых хлопот ребенком. К трем годам внешность девочки определенно напоминала Лизаветино лицо. Злые пересуды поутихли – ожидали чего-то необычного, немецкого в облике девочки, ан нет! Детские черты были нежными и милыми. Природа использовала Лизавету как черновик, а на глянцевый, шелковый лист (детское лицо) тончайшей кистью перенесла тоненькие бровки, доходящие до переносицы, как у матери, но не сросшиеся, аккуратный носик лишь отдаленно напоминал Лизаветин и никак не портил детского личика. Предсказания Дуньки Лободы («вырастет красавица»), похоже, сбывались.