Чтение онлайн

Подавая десерт Нику, занятому после обеда чтением местных газет — «Кавказа», «Тифлисского листка» и петербургских газет, которые присылали ему с курьером из канцелярии губернатора, Петрус провозглашал:

— Рахат — лукум. Из персидского магазина на Эриванской площади под гостиницей «Кавказ».

Или:

— «Девичьи губки». Турецкое лакомство. Из лавки Ахшарумова на Майдане.

Также энергично Петрус осваивал и местные блюда. По утрам он спускался по улице до Хлебной площади за мацони и горячим чуреком, потом отправлялся на Метехский мост за свежей рыбой «цоцхали». Там он долго стоял, навалившись на перила моста, наблюдая, как рыбаки забрасывают с лодок сети. А потом мчался домой с небольшим ведерком, полным плещущейся в нем рыбой. Договаривался с крестьянами, которые на своих ишаках подвозили ему свежие фрукты, овощи, зелень, птицу. Уже по утрам раздавался с улицы крик, часто сопровождавшийся ослиным ревом:

— Пэтрэ! Пэтрэ! Михо пришел, провизию принес!

И Петрус вихрем скатывался по лестнице, чтобы встретить очередного поставщика.

В этих непрерывных хлопотах у Петруса проходил целый день. Скоро все знали его на пространстве между Сололаками и Майданом, его появление ни у кого не вызывало удивления, его уже не считали чужаком. В Тифлисе всегда легко приживались люди из разных стран. Когда Петруса спрашивали о занятиях его господина, Петрус цокал языком и говорил со значением: «О, очень умный человек! Все книги, книги. Ученый!». Собеседники качали головами и тоже цокали языками в знак понимания и уважения.

Прошла неделя. В субботу вечером Елизавета Алексеевна прислала приглашение Нику на воскресный вечерний чай. «Я помню свое обещание, — писала она. — И если вы настроены также романтично, как и в прошлое наше свидание, я постараюсь доставить вам удовольствие».

Поднявшись в воскресный вечер к Елизавете Алексеевне, Ник был сразу же проведен Саломэ в кабинет. Саломэ имела очень таинственный вид и, встретив Ника, начала хихикать, прикрывая рот ладошкой. В небольшой комнате, который служил и библиотекой, стены были сплошь заставлены книжными шкафами, битком набитыми книгами, стоял изящный письменный стол на гнутых ножках и несколько глубоких кресел. Елизавета Алексеевна встретила Ника у дверей и как только за Саломэ закрылась дверь, сказала:

— Хочу вас представить даме.

Ник оглянулся. Из кожаного кресла поднялась и вышла на середину комнаты молодая женщина. Если Елизавета Алексеевна хотела произвести впечатление, то она своего добилась. Женщина была необычна. Казалось, в ней собрались все краски востока. Смуглое лицо с крупными чертами было обрамлено черными как смоль волосами, которые вились крупными кольцами и ниспадали на шею и грудь. На голове была пунцовая шелковая шаль, завернутая в виде тюрбана. Женщина была одета в малиновый бархатный длинный жакет, тесно обтягивающий пышную грудь, которую украшали несколько рядов ожерелья из золотых монет. Из-под жакета ниспадали многоцветные яркие шелковые юбки в мелкую складочку, которые при каждом движении переливались всеми красками радуги. Удивительнее всего были глаза женщины. Они были серые, но с зеленоватым оттенком, свойственные скорее северянке, чем южанке.

— Зинэ, это Ник, — сказала Елизавета Алексеевна, — я тебе о нем уже рассказывала. Он этнограф и интересуется востоком.

Ник поклонился. Елизавета Алексеевна продолжала.

— Ник, Зинэ, Зиночка, мой большой друг. И ее отец, Ала Хусем уд-Дин, курдский шейх, потомок Саладина, дружен со мной. Вернее, они принадлежат к той ветви курдов, которая сохранила свое древнее лицо, они йезиды. Они знают много удивительных вещей. Много таинственного в их верованиях. У шейха хранятся вещи, которые прошли века вместе с его народом. Шейх считает, что эти вещи оттуда. — и Елизавета Алексеевна показала рукой вверх. — Но самое главное, продолжала Елизавета Алексеевна, — что они умеют связываться с теми силами, которые управляют всем сущим.

При этих словах Елизаветы Алексеевны Нику стало не по себе. Он был человеком рациональным и его не так легко было свести с ума, хотя бы даже на короткое время. Но тут он почувствовал себя не очень уверенно. С другой стороны, ему не хотелось упускать возможность изучить жизнь этого странного города и его, как теперь становилось все яснее, не менее странных обитателей.

Он поклонился и сказал, что принимает с благодарностью предложение очаровательной Зинэ и любезной Елизаветы Алексеевны.

После ставшего уже традиционным вечернего воскресного чая, теперь уже в обществе очаровательной йезидки, которая прекрасно владела не только русским, но и французским, на который время от времени переходили собеседники, Зинэ, укутавшись с головой в длинное покрывало, выскользнула из комнаты. Елизавета Алексеевна, прощаясь с Ником, шепнула ему:

— Я не забыла свое обещание, и Зинэ — это путь к нему.

Ник был изумлен. Какое отношение могла иметь йезидка к фламандской картине? Загадок становилось все больше.

Утро следующего дня началось беспокойно. Петрус, еще только начало рассветать, отправился на Майдан, а Ник занимался разборкой бумаг. В это время снизу начали раздаваться отчаянные звонки. Кто-то дергал за дверной колокольчик три раза подряд, а потом с паузами продолжал дергать его, не ожидая, пока спустится кто-нибудь из дома. Ник, а к нему как раз и должны были звонить три раза подряд, сбежал по лестнице и открыл дверь подъезда. У дверей стоял запыхавшийся полицейский, придерживая на боку шашку одной рукой и протягивая Нику другой рукой сложенный в несколько раз лист бумаги.

— Ваше превосходительство, срочная депеша! — отдуваясь, прошептал полицейский, оглядываясь по сторонам. Нику стало нехорошо от подобной конспирации.

— Ладно, ладно, иди, иди, милейший, — быстро проговорил он, беря депешу и стараясь спровадить поскорее неуклюжего посланника. Полицейский кивнул, взял двумя пальцами под козырек и затрусил вниз по улице.

Ник огляделся по сторонам. Улица было сонной и пустынной. Ник быстро захлопнул дверь подъезда и стал подниматься по лестнице, на ходу разворачивая депешу. Она была подписана полицмейстером Тифлиса, князем Вачнадзе.

«Милостивый государь Николай Александрович!

Зная со слов Правителя канцелярии тифлисского губернатора, Е.В.П. Сергея Васильевича Бычковского, о вашем интересе к необычным этнографическим событиям, спешу уведомить вас, что сегодня ночью произошел необычный случай в доме персидского генерального консула, Мудир-уль-Мулька Сордар-Хомаюна. Пропала его дочь, Фарханда, девушка пятнадцати лет, из закрытой комнаты на втором этаже.

Не соблаговолите ли вы прибыть на место происшествия? Фаэтон будет ждать вас на Хлебной площади в целях конспирации».

Ник тяжело вздохнул. Послание было замечательным. Исчезновение дочери персидского консула, конечно, этнографическое событие. Мало того, что этот болван прислал к нему с депешей полицейского, который мог перебудить весь квартал, теперь он предлагает ему и вовсе раскрыться. Но делать было нечего. В чем полицмейстер был прав, так это в том, что Ник сам должен был осмотреть место происшествия.

Наскоро позавтракав, Ник накинул плащ и сбежал вниз по улице. За углом, на Хлебной площади стоял фаэтон с поднятым верхом. Кучер дремал. Ник разбудил его и ни слова не говоря, залез в фаэтон. Пока фаэтон выбирался на Эриванскую площадь, а потом поднимался вверх на Гудовича, где располагались апартаменты персидского консула, с седоком произошли некоторые изменения, сделавшие его почти неузнаваемым. Когда фаэтон остановился у парадных ворот, блиставших поистине персидской роскошью фриза, на котором среди голубых изразцов арабской вязью были выведены слова пожеланий благоденствия и покоя, из фаэтона вышел пожилой человек с седыми длинными волосами и седыми усами, в шляпе с высокой тульей и старомодном темносером плаще с пелериной. Кучер таращил глаза, но так как спросонья не разглядел толком седока, который получасом ранее садился в фаэтон, то на этом и успокоился. А Ник, разработавший уже давно себе такой маскарад, умещавшийся в специальном кармане его плаща, который мог выворачиваться наизнанку и становиться то модным, то старомодным, спокойно вошел в дом через парадное, расположенное рядом с воротами.