Марго
Шрифт:
– Иди за мной и не вздумай сбежать! Шаг вправо, шаг влево – попытка к бегству! – Марго устрашающе выпучила глаза и произнесла жутким голосом. – И жить тебе тогда одному в вечных муках… холостяком… всю жизнь!
Впереди показалось какое-то красивое здание, и Марго, свернув с дорожки, огляделась по сторонам и, выбрав огромный старый дуб с раскидистыми ветвями, указала на него.
– Становись на колени! – скомандовала она. Максим послушно встал перед могучим деревом на колени, а Марго опустилась рядом с ним.
– Повторяй за мной! – торжественным голосом сказала она Максиму, сложив ладони прямо перед собой. – Клянусь!
– Клянусь! – повторил Максим вслед за ней, подняв голову к ветвистой кроне, сквозь которую пробивались лучики солнца и попадали ему прямо в глаза.
Пред семью морями, пред семью островами!
Перед матушкой – землей. Перед небом и травой!
Пред высокими горами. Пред полями и лесами!
Перед алтарем затерянным! Перед этим старым деревом!
«Перед этим старым деревом!» – повторил Максим.
Чтоб со мной ни случилось, здоровым и хворым!
И даже если вдруг мы повздорим!
И в горе, и в радости! Отныне – до старости!
«Отныне – до старости!» – эхом вторил Максим вслед.
Клянусь любить тебя вечно, глубоко, бесконечно!
И назло всем разлукам – эта клятва под дубом!
Марго торжественно закончила произносить их клятву.
– Клянусь! – подтвердил Максим.
Она вскочила на ноги, засмеялась и, подняв в стороны руки, закружилась между деревьями.
– Запомни свою клятву, Максим Шубин!
Поднявшийся сарафан высоко оголил ее стройные ноги, а волосы сотнями солнечных брызг расплескались у нее за спиной. Невесомая, почти воздушная ткань не скрывала гибкой фигуры и, продолжая стоять на коленях, Максим, словно завороженный, не мог оторвать от нее восхищенного взгляда. У Марго закружилась голова и, нащупав за спиной дерево, она прислонилась к стволу. Максим тут же вскочил и устремился к Марго, чтоб ее поддержать. Но она, еле коснувшись, поцеловала Максима и, легко ускользнув от протянутых рук, умчалась на ближайшую аллею, где в тени высоких деревьев неторопливо прогуливались люди.
Несколько секунд Максим стоял неподвижно, приходя в себя после этого сладкого прикосновения, а затем отправился вслед за Марго. Дождавшись Максима, она взяла его под руку, и, ступая все дальше и дальше вглубь парка, они продолжили прогулку.
– Где мы сейчас? – поинтересовалась Марго, возвращая его обратно в реальность.
– Извини, я немного задумался, – Максим по-прежнему выглядел немного растерянным. – Это Архангельское! Раньше усадьба принадлежало князьям Голицыным, затем перешла к Юсуповым, которые и построили здесь этот дворец с великолепным парком. В свое время Архангельское даже называли «Русским Версалем». Видишь, там виднеется бюст, это памятник Пушкину.
Они подошли к нему ближе и прочитали на пьедестале:
Увижу сей дворец,
Где циркуль зодчего, палитра и резец
Ученой прихоти твоей повиновались,
И вдохновенные в волшебстве состязались.
– Где Пушкин только не бывал! – заметил Максим.
– Да, – кивнула Марго, – наверное, он был непоседой.
– Вообще-то, многие известные люди любили приезжать в Архангельское. Здесь человек испытывает воссоединение с природой, умиротворение, покой. И никакого шума! – он повернулся к Марго и сказал. – Я очень хочу приехать сюда с тобой в сентябре – знаешь, как красиво тогда в парке бывает! Все аллеи укрыты сплошным красно-желтым ковром; идешь по дорожкам, усыпанным листвой, а она тихонечко шуршит у тебя под ногами, успокаивает… Мне кажется, в это время сюда пол-Москвы приезжает гулять.
– А ты не знаешь, почему усадьба так красиво называется – «Архангельское»! – растянула последнее слово Марго.
– Не знаю, никогда об этом не задумывался. Здесь церковь такая есть… старинная… в честь Архангела Михаила, – предположил Максим. – Может, название от неё пошло?! А может быть, все потому, что места здесь такие красивые, и за ними сверху присматривают небесные архангелы, защищая от злых духов.
Марго с интересом слушала его рассуждения, а под конец улыбнулась.
– Максим, ты неисправимый романтик! Или большущий выдумщик! Я еще с этим не определилась. Но здесь действительно очень красиво и уютно. Мне Архангельское даже чем-то Петродворец напоминает, только чуть размером поменьше, – заметила она.
– Думаю, ты сильно преувеличиваешь, хотя я прошлый раз в Петергоф так и не выбрался, но нисколечко об этом не жалею, – вспомнил Максим ночную прогулку по улицам Петербурга. – Я ту ночь ни на что не променяю.
Они не спеша обошли вокруг дворца. Немного постояли на смотровой площадке, посмотрели на мраморные скульптуры и открывающийся внизу парк, и по тенистым, увитым плющом аллеям спустились к Москва-реке.
Наслаждаясь тишиной и спокойствием, они прошлись по дорожке вдоль реки и расположились отдохнуть на поляне в тени одиноко стоящего ветвистого дерева. Максим расстелил плед. Тут и там на большом зеленом ковре огромной поляны отдыхали люди: кто-то загорал на солнышке, кто-то играл в бадминтон, а кто-то, как и они, прятался от жарких солнечных лучей в тени деревьев. Сняв обувь, они забрались на плед. Марго села, прислонившись к широкому стволу дерева, а Максим улегся рядышком. Марго показала, что он может положить голову к ней на колени. Придвинувшись ближе, он так и сделал. Достав из сумки дневник прабабушки, она взяла его в одну руку, а другой стала тихонечко гладить Максима по голове. Он зажмурил глаза и блаженно лежал, ощущая тепло чуть прикрытых сарафаном ног, а легкие прикосновения рук, неторопливо и нежно поглаживающих его голову, все больше и больше погружали его в сладостную дрему…
Дневник. Страница вторая
Когда к нам пришло понимание, что далее оставаться на месте и продолжать ждать спасения не имеет никакого смысла, мы решили, что нам следует самим отправляться на поиски жилых поселений или воды. Тщательно все обдумав, мы приняли решение – по возможности держать курс все время на север. Еще с вечера Максим Владимирович достал свой компас и определил направление, в какую сторону нам предстояло идти. Предложив на ночь мне свой заплечный мешок в качестве подушки и шинель, для того чтобы я могла подстелить ее под себя, а при необходимости и укрыться, словно одеялом, сам он устроился спать немного в стороне; но не настолько далеко, чтобы мне могло стать страшно. Конечно же, я давно заметила, как по-рыцарски Максим Владимирович вел себя по отношению ко мне. И, безусловно, мне это очень импонировало. Но если уж быть до конца честной, то пожалуй, можно было бы признать, что симпатию у меня вызывало не только его поведение. Внешне Максим Владимирович тоже был весьма хорош собой: высокого роста, с широкими натренированными плечами и мужественным лицом с выразительными карими глазами. Ему никогда ничего не надо было объяснять и о чем-то просить. Он всегда был благорассуден и предупредителен, и за все время ни разу не поставил меня в неловкое положение, за исключением того случая – когда, спасаясь от бури, нам пришлось укрываться с ним под одной шинелью; о чем Максим Владимирович в последующем ни разу даже не упомянул, и за что я была ему весьма признательна.
Передвигаться через пустыню мы решили в основном ранним утром и поздним вечером, а днем, когда солнце поднималось высоко в небо и стояла невыносимая жара, было решено отдыхать, укрывшись где-нибудь в тени. Поэтому на следующий день он разбудил меня, когда вокруг было еще достаточно темно, и лишь слабый свет на горизонте предвещал недалекий рассвет. Проснулась я немного в растрепанных чувствах, ведь отправляясь с дядей в эту одиссею, я совсем не предполагала, что могу оказаться в таких невыносимых условиях.
«О, Петербург, как ты сейчас далек и сладок»! Насколько же была права моя милая матушка Елизавета Андреевна, что противилась моему сумасбродному желанию участвовать в этой экспедиции. Но как теперь мне было возможно признаться в этом?! Такое признание собственной слабости было бы решительно против всех моих «прогрессивных взглядов на роль современной женщины». И еще меня немного успокаивало то, что я представляла, ради чего терплю такие мучения: ведь по моим стопам пойдут следующие женщины-путешественницы, женщины-ученые и другие сознательные женщины иных передовых профессий… Хотя быть первой было особенно тяжело, и от этого хотелось плакать. Лишь только присутствие рядом Максима Владимировича, который в данный момент осматривал для чего-то мои сапожки, останавливало меня от того, чтобы не пустить слезу. Тем временем, внимательно осмотрев, он перевернул мою обувь вверх тормашками и, постучав ладонью по подошве, стал из нее что-то вытряхивать. Внезапно я увидела, как из одного моего сапожка на песок выпало какое-то насекомое и, быстро-быстро перебирая многочисленными ножками, исчезло в непроглядной темноте. Максим Владимирович еще раз осмотрел сапожки и, протягивая их мне, сказал: