Чтение онлайн

Она не только предоставляет услуги своим клиентам – сексуальным извращенцам, но и живущие с ней в одном доме её рабы отдают ей всё своё имущество. В настоящее время служитель развратного дома этой Домины – худой средних лет джентльмен по имени Стэн. Хотя он на добрых полметра выше Барбары, но из-за её тиранского поведения он съёживается, как побитый кот. В то время, как мой фотограф, Марк Серота, устанавливает дополнительный свет, она приказывает Стэну раздеться для фото; раб покорно выбегает из комнаты. Обращаясь ко мне, она объясняет: «Невозможно быть хорошей доминатрикс, если не понимаешь подчинение. Игра, в которую мы играем, это – у меня всё под контролем, и я заставляю их делать все эти вещи. Но на самом деле это именно то, что они сами хотят делать. Они ничего не решают. Ни даже что надеть и когда заговорить. Их жизни под моим тотальным контролем. Я для них всё. Они превратили свою жизнь в неразбериху и никогда не получали удовлетворения с женщиной. Так что я просто всё исполняю, им даже задумываться не нужно».

Очевидно, что мужчины вроде Стэна живут с ней и исполняют все её желания, и сексуальные, и наоборот. В обмен на её заботу он каждую неделю даёт ей определённую сумму денег, которой она его счета оплачивает. Она тут становится своего рода матерью. Чего они не знают, так это того, что большую часть их денег она сберегает и отдаёт им обратно, когда они решают уйти; ей нравится давать им новый старт.

Стэн возвращается. Я чуть более чем удивлён его видом. Помимо того, что он совсем голый, все волосы на теле сбриты, и на нём четыре или пять (стою не близко, всего не вижу) этих симпатичных металлических обручей, которые я описал примерно абзацев 27 назад; когда он идёт по комнате, они бряцают. Он застенчиво ползёт к чёрному кожаному креслу костоправа Госпожи Барбары, и она распинает его на стене. После того, как она заковала его шею, запястья и лодыжки, она привычным жестом вешает хирургические кровоостанавливающие зажимы ему на соски.

«Больно?», – жеманно спрашивает она.

«Ну…», – начинает было он, но она, не дав закончить, хватает его униженные гениталии и сжимает их с лёгкостью покупателя в супермаркете Publix.

«А ну, чуть менее комфортно», – приказывает она, и её мальчик-игрушка тут же покорно разводит ноги в стороны под неестественным углом.

Когда вокруг сосков измученной груди Стэна образуется краснота размером с блин, я не могу удержаться, чтобы не спросить, что он чувствует. Он медленно, осторожно произносит: «Ограничение… кое-что чувствую, но трудно подобрать определение».

«Стэн совершенно не красноречив, к тому же он всегда недоговаривает, – вставляет сжимающая пах гуру. – Я всегда так обращалась с мужчинами. Всегда считала, что лучше им находиться в клетках и конюшнях, как псам и коням, а выпускать – только когда тебе захочется поиграть. Так очень удобно».

Вспышка камеры заставляет Стэна поморщиться. Госпожа Барбара в это время пошла открывать кому-то дверь. Пришёл Боб – её раб на полставки. Он принёс большую коробку – по её словам там видео с чёрного рынка – с трансвеститами. Боб – пенсионер и дедушка, Госпоже Барбаре служит при равнодушном согласии жены.

«Моя жена это приняла, но сама не в теме, – объясняет Боб, перебирая мелочь в кармане. – Она знает, что такая вот у меня сильная фантазия, и я от этого получаю удовольствие. Всё в порядке, пока она знает, где я и что люди вокруг меня здравомыслящие и достойные. Я жене никогда не солгу, не изменю ей. А здесь никаких трали-вали и не бывает».

С Бобом ли, Стэном или другими, Госпожа Барбара живёт жизнью гедониста. В свободное время она ходит под парусом, летает или ныряет. Питается когда захочет и где захочет, а о сексуальном удовлетворении вообще никогда не беспокоится: все эти мужчины у неё на это натренированы. «У Стэна эрекция только тогда, когда я прикажу, без приказа не разрешается. Он выучился включаться по команде».

Она представляет собою всю женскую суть, хотя это, конечно, противоречит тому, что мы полагаем нормальным поведением. Но как бы там ни было, её никогда не арестовывали и она заколачивает чёртову кучу бабок!

Я чувствую, что пора бы мне уже вернуться в мою Америку, где яблочный пирог и никакого секса до свадьбы. Так что заклеиваю глаза и следую за ней во влажный солнечный день. Когда мы так вот ступаем по шрифту Брайля в поисках машины, она шёпотом подытоживает: «Они считают меня чудесной. Кто-то решит, что я – псих. Так почему бы не быть там, где тебя боготворят?»

А вскоре я встретил женщину, которая будет мучать меня гораздо тоньше и больнее, чем Госпожа Барбара могла бы придумать со всеми своими адскими инструментами садизма. Звали её Рейчел. Мне было тогда 19, ей – 22, а познакомились мы в местном клубе Reunion Room, в который меня пустили только потому, что я журналист, а так мне по возрасту ещё не полагалось. Рейчел была такой красивой, что на неё смотреть было больно – я ж понимал, что мне её не заполучить. Она была моделью – такая с рыжей стрижечкой под Бетти Пейдж, изящной фигурой и идеальными чертами лица с резкими скулами.

Мы разговорились. Рейчел рассказала, что только что порвала со своим молодым человеком, который пока что проживал с ней под одной крышей, но подыскивал себе новое жильё. Как только я понял, что она всё ещё тяжело переживает разрыв, уверенность стала медленно заполнять меня. Вообще-то через месяц Рейчел должна была ехать в Париж на всё лето, так что у меня было как раз достаточно времени, чтобы с ней пообщаться и очаровать каким-то чудом. Какие письма мы писали друг другу через Атлантический океан – и жаркие, и вдохновенные! Меня прям накрывало. По её возвращении отношения наши возобновились с ещё большей страстью. В отчаянной попытке завоевать её любовь (ну или хотя бы потрахаться) я однажды вечером послал ей сообщение на пейджер. Пару минут спустя у меня зазвонил телефон. Я взял трубку.

«Вы почему отправляете сообщение на этот номер?», – враждебный мужской голос спросил.

«Это номер моей девушки», – воинственно ответствовал я.

«Это ещё и номер моей невесты», – его выстрел. В этот момент сердце моё замёрзло и раскололось, и каждый осколочек отозвался страшной болью внутри.

«А вы знаете, – заикнулся я, – что она спала со мной?»

Он не разозлился и не пригрозил меня убить. Он был в шоке, как и я. Я потом чуть не год ходил с туманом в голове и ноющим сердцем. Как только начал в себя приходить – она позвонила.

«Не знаю уж, как тебе об этом сообщить, – начала она, – но я беременна».

«Мне ты зачем это говоришь?» – спросил я как можно холоднее.

«А я просто не знаю, чей ребёнок – твой или его».

«Ну, полагаю, нам стоит предположить, что его».

И положил трубку.

Два года спустя я случайно увидал её в закусочной. Выглядела она всё так же – красавица сдохнуть просто – но в модельном бизнесе у неё ничего не получилось. Она стала офицером полиции и выглядела причём, как мечта любого мужчины о доминатриксе: синяя форма, фуражка, дубинка.

«Тебе стоит познакомиться с моим сыном, – сказала она. – Вылитый ты».

Я побледнел, челюсть отвисла, я попытался воскликнуть: «Чо?». Тут же мне представились алименты, ребёнок по выходным, муж-мститель.

Насладившись вполне моим шоковым состоянием, она из груди моей вытащила кинжал с той же быстротой и жестокостью, с которой вонзила его. «Хотя я знаю, что он не от тебя. Я анализ крови сделала».

В результате предательства Рейчел, которая обманывала меня, будучи помолвленной с другим, я пообещал себе, что эмоционально изолирую себя от мира и не буду верить никому. Я не хотел снова быть сметённым чувствами; мне нужно было перестать становиться жертвой собственной слабости и неуверенности относительно других людей, особенно – женщин. От Рейчел у меня остался шрам, глубже которого я сам себе не нанесу. Именно из злости и мести решил я прославиться – чтоб она пожалела, что бросила меня. И ещё была одна причина: я разочаровался в музыкальной журналистике. Проблема была не в том, как и что я пишу и для каких журналов, а в самих музыкантах. С каждым мною взятым интервью я всё больше и больше лишался иллюзий. Никому нечего было сказать. Мне казалось, что я сам за них ответил бы на свои вопросы гораздо лучше, их даже спрашивать не стоит. Так что я захотел оказаться по другую сторону карандаша.