Чтение онлайн

Простите меня за мои сегодняшние слова и помыслы, я была не в уме.

Друг, Вы сегодня не пришли, потому что писали письма, мне уже не больно от таких вещей — приучили — (Вы — и все, Вы ведь тоже «бессмертны»! — как та лежащая: глядящая я) — когда Вы когда-нибудь, на досуге перечтете мои записные книжки — не только ради формулы и анекдота — когда Вы иначе, меня живую ища, перечтете — Вы заново увидите нашу встречу. Думаю, в жизни со мной поступали обычно, а я чувствовала необычно, поэтому никого не сужу. От Вас как от близкого я видела много боли, как от чужого — только доброту, никогда не чувствовала Вас ни тем, ни другим, боролась в себе за каждого — значит: против каждого.

Это скоро кончится — чую уйдет назад, под веки, за губы — Вы ничего не потеряете, стихи останутся. Жизнь прекрасно разрешит задачу, Вам не придется стоять распятием (да простит мне Бог и Ваше чувство меры — непомерность сравнения!).

Родной! Вне милых бренностей: ревностей, нежностей, верностей, — вот так, под пустым небом: Вы мне дороги. Но мне с Вами просто нечем было дышать.

Я знаю, что в большие часы жизни (когда Вам станет дышать нечем, как зверю задохнувшемся в собственном меху) — минуя мужские дружбы, женские любови и семейные святыни — придете ко мне. По свою бессмертную душу.

А теперь — спокойной ночи.

Видите, небо рознит меня не с Вами, только <фраза не окончена>

Целую Вашу черную головочку.

М.

Впервые — НСТ. стр. 103–104. Печатается по тексту первой публикации.

31 июля 1922 г. Цветаева с дочерью уехала из Берлина в Прагу. А.Г. Вишняк провожал их. На вокзале Цветаева передала ему письмо, остающееся неизвестным.

20-22. Л.Е. Чириковой

Мокрые Псы, 4-го нов<ого> авг<уста> 1922 г.

Дорогая Людмила Евгеньевна!

Пока — два слова. Еще не устроились, живем в Мокрых Псах, в чужой комнате. Нынче переезжаем к леснику. Это очень высоко, совсем в горах, в солнечную погоду будет прекрасно.

Людей — никого.

Я всегда радуюсь новому, буду играть (сама с собой и сама для себя) — лесную сказку с людоедом-лесником и ручными ланями.

_____

Ваших видела два раза. Вы не похожи ни на сестру, ни на брата, Вы старше (внутренно), более выявлены [1033].

Ходили с Вашим братом нынче к леснику (С<ережа> боялся), а вчера вечером были у них в гостях и я съела все вишни из-под наливки.

Эти деньги — мой немецкий остаток, постепенно перешлю Вам все, если можно — купите мне в Salamander {140} Bergschuhe {141}, 38 номер. (Желтые, грубоватые, довольно низкий каблук) [1034].

Пусть они будут у Вас, с С<ережи>ными. И — покорнейшая просьба — обменяйте там же С<ереж>ины башмаки на 45 номер, в 46-ом он утонет. Словом, возьмите на номер меньше, той же формы.

Простите за поручение, больше не буду утруждать. Целую нежно. Пишите на С<ережу>: Praha VIII, Liben Swobodarna, Herrn Sergius Efron (для меня) [1035].

Долг (чешскими) перешлю на днях.

МЦ.

<Приписка на полях:>

Если есть деньги, купите мне башмаки (Bergschuhe, с языком!) сразу, сколько бы ни стоили. Деньги (герм<анские>) перешлю в течение недели.

Впервые — Новый журнал. 1976. № 124. стр. 144. СС-6. стр. 301–302. Печ. по СС-6.

21-22. Л.Е. Чириковой

Прага, 16-го августа 1922 г.

Дорогая Людмила Евгеньевна!

Посылаю Вам наконец 25 крон долгу, ради Бога простите за задержку [1036].

Посылаю Вам одновременно доверенность на получение с Каплуна остающихся 5 тыс<яч> за «Царь-Девицу» [1037]. — Выцарапайте, ибо еще через месяц они уж ничего не будут стоить [1038]. На эти деньги (5 т<ысяч> 600, с пересланными) купите мне, если возможно, вязаное платье и Bergschuhe, коричневые, как у Вас, с языком, № 38. Платье покупайте по возможности темное, хорошо бы без немецкой тальи, мерьте на себя.

И — чтобы уж окончательно Вас убить — возьмите из красильни (Trautenaustr<asse> [1039], с правой стороны, не доходя Prager Platz'a) мое корич<невое> платье из краски, деньги (220 м<арок>) я Вам оставила.

А Сережины башмаки (№ 45 вместо 46-го) будут последним комом земли на Вашу могилу.

_____

Всё еще живем с Алей у лесника. Часто видаю Ваших, как-то в грозу ночевала с Валентиной Евгеньевной, говорили до позднего часа. Мечтаем с ней на Рождество поехать в Вену [1040].

Аля худеет и хорошеет, играет с детьми лесника и огромной лягавой {142} собакой, «Lowe».

Тихо и верно обзавожусь сковородками и кастрюльками: чешские Kneblich'и [1041] (сырое тесто, на всякий случай если Вы забыли) — чудовищны.

Сережа больше в Праге, ищем две комнаты поближе к городу. Здесь страшные грозы и грозные (от грязи) дороги.

Адр<ес>для писем:

Prag Praha VIII

Liben Swobodarna

Herr S. Efron (для М.Ц.)

Целую Вас нежно. Гор Вам не простила.

МЦ.

Впервые — Письма к Л.Е. Чириковой-Шнитниковой. стр. 8–9. Печ. по тексту первой публикации.

22-22. Л.Е. Чириковой

Чехия, у лесника, кажется 21-го августа 1922 г.

Дорогая Людмила Евгеньевна!

Спасибо за прелестное письмо: веселилась, а под конец задумалась.

Жизнь очень жестока, помню это каждый день и час, а когда забываю — напоминает обухом по голове (Хотя я не бык.)

Мне нравится в Вас, что Вы, внешне очень женственная, с душой своей обращаетесь круто, хотела сказать: по-мужски, — но — зачем льстить за глаза?! (Не Вам, конечно, а мужчинам. — И слово поганое)!

Дружочек, нежно Вас люблю, уже уезжая из Берлина говорила — не Вам — что с Вами в Чехии мне было бы гораздо радостнее. Мы бы с Вами лазили по всем этим кручам, коверкали бы чешский [1042], слушали бы их заунывные плясовые (похоронные!), — вообще бы веселились.

С<ережа>, приезжая, или спит или учит чешский, Аля гоняет собак, у меня нет спутника.