Чтение онлайн

Садится на краюшек. Я галантно — отодвигаюсь, врастаю в стену. Молчание. —

— «М<арина> И<вановна>, у Вас такие ясные глаза — как хрусталь и такие веселые! Мне очень нравится Ваша внешность».

Я, ребячливо: — «А теперь пойте мне колыбельную песнь» — и заглатывая уголек: «Знаете, какую? — Вечер был — сверкали звезды на дворе мороз трещал… Знаете? — Из детской хрестоматии…» (О, Ланн, Ланн!)

— «Я не знаю» — «Ну, другую, ну хоть Интернационал, — только с другими словами — или — знаете, Борис, поцелуйте меня в глаз! — В этот!» — Тянусь. — Он, радостно и громко: «Можно?!» — Целует, как пьет, очень нежно. — «Теперь в другой!» Целует. — «Теперь в третий!» — Смеется. — Смеюсь.

Так, постепенно, как помните, в балладе Goethe «Der Fischer»: «Halb zog sie ihn, halb sank er hin…» {107}

Целует легко-легко, сжимает так, что кости трещат.

Я: «Борис! Это меня ни к чему не обязывает?» — «Что?» — «То, что Вы меня целуете?» — «М<арина> И<вановна>! Что Вы!!! — А меня?!» «То есть?» — «М<арина> И<вановна>, Вы не похожи на других женщин!»

Я, невинно: «Да?» — «М<арина> И<вановна>, я ведь всего этого не люблю.»

Я, в пафосе: — «Борис! А я ненавижу!» — «Это совсем не то, — так грустно потом». — Пауза. —

— «Борис! Если бы Вам было 10 лет…» — «Ну?» — «Я бы Вам сказала: Борис, Вам неудобно и наверное завидно, что я лежу. — Но Вам — 16 л<ет>?» — Он: — «Уже 18 л<ет>! Ну так вот» — «Да, 18! Ну так вот». — «Вы это к чему?» — «Не понимаете?» — Он, в ответ: «М<арина> И<вановна>! Я настоящий дурак!» Я: — «Так я скажу: если бы Вы были мальчик — ребенок — я бы просто-напросто взяла Вас к себе — под крыло — и мы бы лежали и веселились — невинно!» «М<арина> И<вановна>, поверьте, я так этого хочу!»

— «Но Вы — взрослый.» — «М<арина> И<вановна>! Я только ростом такой большой, даю Вам честное слово партийного.» —

— «Верю, — но — поймите, Борис, Вы мне милы и дороги, мне бы не хотелось терять Вас, а кто знает, я почти наверное знаю, что гораздо меньше буду Вас — что Вы гораздо меньше будете мне близки — потом. И еще, Борис, — мне надо ехать [830], все это так сложно…»

Он, — внезапно, как совсем взрослый человек — из глубины: — «М<арина> И<вановна>, я очень собранный».

(Собранный — сбитый — кабинет М<агеров>ского — Ланн!..)

Протягиваю руки.

_____

Ланн, если Вы меня немножко помните, радуйтесь за меня! — Уже который вечер — юноша стоек — кости хрустят — губы легки — веселимся, болтаем вздор, говорим о России и все как надо: ему и мне.

Иногда я, уставая от нежности — «Борис! А может быть?»

— «Нет, М<арина> И< вановна>! — Мариночка! — Не надо! — Я так уважаю женщину, — и в частности Вас — Вы квалифицированная женщина — я Вас крепко-крепко полюбил — Вы мне напоминаете мою мамочку — а главное — Вы скоро едете, у Вас такая трудная жизнь — и я хочу, чтобы Вы меня хорошо помнили!»

22-го русск<ого> января 1921 г.

— По ночам переписываем с ним Царь-Девицу. Засыпаю — просыпаюсь — что-то изрекаю спросонья — вновь проваливаюсь в сон. Не дает мне быть собой, веселиться — отвлекаться — приходить в восторг. — «Мариночка! Я здесь, чтобы делать дело — у меня и так уж совесть неспокойна все так медленно идет! — веселиться будете с другими!»

— Ланн! — 18 лет! — Я на 10 лет старше! — Наконец — взрослая — и другой смотрит в глаза! —

Я знаю одно: что так меня никто — вот уже 10 лет! — не любил. Не сравниваю — смешно! — поставьте рядом — рассмеетесь! — но то же чувство невинности — почти детства! — доверия — успокоения в чужой душе.

Меня, Ланн, очевидно могут любить только мальчики, безумно любившие мать и потерянные в мире, — это моя примета.

_____

Ланн! — Мне очень тяжело. — Такое глубокое молчание. Ася в обоих письмах ничего о нем не знает, — не видала год. Последние письма были к Максу, в начале осени [831].

— Этого я не люблю, — смешно! — нет, очень люблю; просто и ласково, с благодарностью за молодость — бескорыстность, чистоту. За то, что для него «товарищ» звучит как для С<ережи> — Царь, за то, что он, несмотря на малиновую кровь (благодаря ей!) — погибает. — Этот не будет прятаться. — «И чтобы никто обо мне не жалел!» — почти нагло.

_____

Ланнушка (через мягкое L!) — равнодушный собеседник моей души, умный и безумный Ланн! — Пожалейте меня за мою смутную жизнь!

Пишу Егорушку — страстно! — Потом — где-то вдалеке — Самозванец — потом — совсем в облаках — Жанна д'Арк [832].

Живу этим, даже не писанием, — радугой в будущее!

— Ланн, это мое первое письмо к Вам, жду тоже — первого.

Прощайте, мое привидение — видение! — Ланн.

МЦ.

9-го русск<ого> февр<аля> 1921 г.

— Письмо залежалось. — Пишу еще. — Жду письма. Посылаю Коня и Блока [833].

МЦ.

Впервые — Marina Cvetaeva. Studien und materialien. стр. 179–186 (публ. И.В. Кудровой). СС-6. стр. 174–181. Печ. по тексту СС-6.

3-21. Б.А. Бессарабову

31-го русского января 1921 года. <31/1 февраля>

Борюшка!

Вот Вам занятие на дорогу: учитесь читать почерк так же как душу — тогда нам с Вами никогда не расстаться.

Борюшка, такого, как Вы у меня еще никогда не было.

— Помню Ваш первый приход — в упор: — Как мне Вас называть? «Марина, какое хорошее имя, не надо отчества…».

— Умник и смелое существо.

— И мой ответ — и удивленный и одобряющий: — «Зовите как Вам удобней — как Вам приятней».

_____

Борис, мне легко с Вами. Наша последняя встреча — пробный камень. Если бы я могла отойти от Вас — то только сегодня — не знаю, в каком часу утра. Но я не смогла — не отойду — я помню Ваш голос и Ваши слова — Вашу тихую — потом нежность. Над Вами и мной один закон: наши собственные человеческие недра.