Чтение онлайн

МЦ.

Впервые — НП. С. 379–380. СС-7. С. 197–198. Печ. по СС-7.

63-27. Б.Л. Пастернаку

<2 октября 1927 г.>

Борис, совсем удивительный вопрос, а навели меня на него две недели лежания: пустоты: скуки. И навела меня на него я в постели. Для чего ты живешь, ты, п<отому> ч<то> не вообще человек живет / не вообще для чего человек <над строкой: неизвестная постоянная величина>, — боюсь из этой общности исключены и ты и я, нет, именно ты, как самое родственное. Ася говорит: чтобы делаться лучше, и она права, п<отому> ч<то> за эти годы сделалась лучше и всё будет улучшаться, т.е. права в своем определении своей жизни, убедительна. Но о себе я так сказать не могу, п<отому> ч<то> не делаюсь лучше, делаюсь не лучше, а хуже: тупее, равнодушнее <вариант: малодушнее, злее>. За две недели лежания: опоминания ясно убедилась в том, что живу не для чего, т.е. от часа к часу, очередной мелкой радостью: очередным 4-стишием, погодой, мечтой о поездке, ничем. Встречей с Рильке? (Туманно) Да, если бы был жив, от встречи к встрече, но его ведь нет, не здесь, о нем я могу только думать, даже писать ему не могу. Р<ильке> как цель уклонился. С тобой? Но встреча с тобой так обречена, что заранее воля руки опускает. Человеку в колодках на один миг в окно показал<и> море. Из нее же ведь ничего не выйдет, разве ты не знаешь. Ростом Мура? Но Бог его знает, какой вырастет. И что я ему дам, при моей всяческой несостоятельности: [ни уверенности, ни денег, только безумный страх автомобилей и людей. Чему я могу научить? Любить людей? Ненавижу не чувствую религиозной, моральной, умственной <оборвано>. О, я не прибедняюсь. То, что я говорю, знает о себе каждый поэт.]

Впервые — Души начинают видеть. С. 391–392. Печ. по тексту первой публикации.

64-27. A.A. Тесковой

Meudon (S. et О.)

2, Avenue Jeanne d'Arc

4-го Октября 1927 г.

Дорогая Анна Антоновна, начнем по порядку. Вам по адресу Gregrova, c<islo> 1190 лежат по крайней мере четыре письма. Мы никогда не переставали писать Вам, никакого перерыва не было. Последнее письмо отослано дней 10 назад, и я все ждала на него ответа. Справьтесь в местном почтовом отделении, письма должны быть там, потому — что обратно не вернулись, хотя на обороте каждого был обратный адрес. Удивительная тупость почты! Вы столько лет живете на Грегровой, переехали через несколько домов, и писем не доставляют! Почтальон же должен Вас знать! Сейчас Вы уже поняли в чем дело: мы писали c<islo> 1190, а Вы переехали в c<islo>12, причем письма с переменой адреса мы не получили, впервые вижу, что c<islo> 12, по Вашей вчерашней открытке. Я в большом огорчении: неужели Вы могли подумать, что я просто Вам не пишу? Нет, писала и я, и Аля, много раз. По-моему, первое пропавшее письмо было до рукописей о Рильке, — отослала письмо, потом рукопись, и на письмо уже не получила ответа. Это было много месяцев тому назад. Всё писала, а Вы всё не получали. Пошлите заявление на почту, все наши письма там.

_____

Повторю вкратце последнее. 8-го сентября мы должны были ехать на Океан — на месяц — ; нам предоставляли целый дом. Взяла ряд авансов на билеты, все уже было готово… и 2-го, т.е. меньше чем за неделю, заболевает Мур. Болезнь началась рвотой и сильным жаром, на другой день заявилась сыпь. Позвали доктора: краснуха. Мур пролежал 3 недели, а 18-го в день Алиного рождения (5/18 сент<ября>) заболела я. Краснуха оказалась скарлатиной. 19-го слегла Аля, дом превратился в лазарет. Лежу уже 17 дней, нужно еще 10. Жар прошел, сыпь тоже, но нужно лежать, п<отому> ч<то> после скарлатины часто бывают всякие гадости, если рано встать, напр<имер> — порок сердца. Сильнее всех болела я, у Али даже не было сыпи, — только несколько дней поболело горло. Я же целую неделю не могла спать из-за безумной боли рук, ног и шеи, — отравление токсинами. Теперь всё хорошо, нужно надеяться, — хотя бывают всякие сюрпризы — что пройдет бесследно. В общем, во Франции скарлатина легкая, не то, что в России, где от нее сплошь да рядом умирали, особенно взрослые. Так напр<имер>, умерла первая жена Вячеслава Иванова, писательница Зиновьева-Ганнибал, заразившаяся от детей [1469].

Но увы! Конверт с дорожными деньгами, тщательно заклеенный, чтобы не истратить «на жизнь» — пуст. Все ушло на врачей и на лечение. Но главного я Вам не сообщила: я побрилась. Брилась уже два раза, после третьего начну обрастать. После скарлатины сильно лезут волосы, не выношу этого ощущения: лучше ничего, чем мало! Пишу Вам лежа, в детском голубом колпаке. Великодушные знакомые сравнивают меня кто с римлянином, кто с египтянином.

Мур и Аля на ногах, оба похудели. Мур целый месяц просидел дома, без воздуха здоровья нет. Теперь уже выходит. Говорит решительно всё и обожает рассказы. Очень живой, но в общем послушный и совсем не капризный. Спит с Алиным чешским медведем, про которого говорит, что: «неведь не умеет сказки рассказывать Муру». Когда убеждусь, что письма на Gregrov'у 12 доходят, пришлю Вам его фотографию. Большая просьба: если среди Ваших знакомых есть мальчики старше него, т.е. лет 4-ех — 6-ти, хорошо было бы достать для Мура костюм, он из всего вырос, а покупать очень дорого. С 2-3-летнего на него не подойдет, он громадный и толстый. Можно только с ребенка намного старше. Хорошо бы и белье и чулки. Скоро будет оказия. В Праге сейчас сын Варшавского [1470], через две недели поедет обратно, можно было бы дать ему. Но не беспокойтесь зря, если трудно — совсем не начинайте.

_____

А вот моя большая мечта. Нельзя ли было бы устроить в Праге мой вечер, так чтобы окупить мне проезд туда и обратно, — minimum 1 000 крон. Приехала бы в январе-феврале на две недели, остановилась бы, если бы Вы разрешили, у Вас. Мы провели бы чудных две недели. Для этого нужно было бы продать 200 бил<етов> по 5 крон или 100 билетов по 10 крон. Неужели же это невозможно?? Хорошо бы притянуть чехов. В устройстве помогли бы Брэй [1471], Альтшулер [1472] и Еленев [1473]. Мое решение вполне серьезно, я очень соскучилась по Вас и иного выхода не вижу. Кроме того, мне очень хочется написать о Чехии, за две недели Вы бы мне многое рассказали, походили бы с Вами по музеям, м<ожет> б<ыть> съездили бы в какие-нибудь окрестности, я бы записывала, а приехав в Париж — написала бы. Это моя давняя мечта. Напишите, что Вы об этом думаете?

К февралю я бы порядочно обросла (не забудьте, что я бритая!) и в крайнем случае могла бы выдать свою стриженую голову за последнюю парижскую моду. Вы бы встретили меня на вокзале, — подумайте как чудно! Давайте осуществим. Никакому Океану я так не радовалась, как сейчас — мысли о Праге.

С нетерпением жду ответа. Все дело в тысяче крон.

_____

С<ергей> Я<ковлевич> всячески приветствует мою мысль [1474]. Он, бедный, сейчас совсем извелся с нашими болезнями и лечениями. А тут еще евразийские дела, корректуры Вёрст (скоро выходит 3 №). Многое о евразийстве расскажу устно.

Пока кончаю, простите за почерк, пишу лежа, и бумага танцует. Самый сердечный привет от С<ергея> Я<ковлевича>, Аля крепко целует и напишет в следующем. Не хочу задерживать этого.

Целую нежно Вас и Ваших. Справьтесь о письмах!

Всем сердцем Ваша

М.Ц.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 52–54 (с большими купюрами). СС-6. С. 358–359. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 65–68, с уточнениями по: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 91–93.

65-27. Б.Л. Пастернаку

<5 октября 1927 г.>

Дорогой Борис. Это письмо отойдет — когда! Мне еще 3 недели карантину. Но всё равно. Для нас сроки не в счет. Вчера получила Пятый год и первое письмо, нынче второе, колыбельное. Пятый год прочла вчера же вечером и дважды — читала по экземпляру Мирского, чтобы не — нарушать (?) своего, не предвосхищать радости его целостности. — Понял? — И вот под первым ударом: чудесная, сильная и цельная книга. Шмидт преобразился — когда я прочла строки о ревнивом пространстве [1475] у меня захолонуло сердце: в упор обо мне. И не ко мне оно ластится, это я — оно, льнущее в окна, выслеживающее одиночества, селящееся, сначала как нищенка, с лохмотьями и благодарностью, а через день уже со всеми звездами и безднами и, через день еще — вытесняющее жильца — в меня. О Борис, от меня всегда уходили — в меня, в посмертную, дорожденную, не рожденную меня, в ОНО, в то. Человеку со мной меня становилось мало, уходил искать меня за окном — где я. Это ведь <как> человек пост<авит> в нишу куклу (предв<арительно> убив ее), назв<ав> ее Мадонной, и раз в 10 лет, проходя, молится на нее. Но — о Шмидте. Совсем замечательно, стройно, строго, много природы, мало людей, — ни курсисток с фуриями (как я тебе благодарна!) ни двусмысленных потерь казенных денег [1476], Шмидт почти бессловесный, — то, что я хотела. Теперь я посвящение принимаю [1477], дура, сбил на черновике. Совсем прекрасно 1) Отцы, совершенно — как оно и быть должно — заслон<енные> матерями [1478] и… приятельницами матерей (NB! Мать С<ережи> — Лиза Дурново, подруга Перовской, Желябова, любовь Валериана Осинского, дочь николаевского любимца, с которым снят на [лошади] Сенатской площади, — есть гравюра. Умерла в Париже, в эмиграции — грозила смертная казнь. В обществе с 16 по 56 лет — красавица.) [1479] — Конечно: Гапон [1480]. Об одной замене жалею, и многие со мной, во 2 издании исправь: На мичмана в рабочей блузе [1481]. Куда лучше и как смысл и как звук. Братья всегда в выпачканных блузах, ничего не дает. И раз брат — то блуза домашняя: бумазейновая. Но — частность. Твой 5 год — оправдание 5-го, ведь я его ненавижу. Внезапное озарение: откры<ла> сабашниковское издание Марка Аврелия: Отцу я обязан — учителю я обязан — такому-то и т.д. [1482] Ведь это ты. Ты, упавший с неба, в благодарность очевидно что не расшибся обязан собой — всем. 5 году, даже 5 году. А что это за год, сказать? Год иллюзий, т.е. <оборвано>. Ты, достовернейшее, что есть, обязан собой — иллюзиям. 5 год — ни одной верной мысли, сплошь неверные жесты, глубочайший самообман, безъязычн<ость>. Что в нем было хорош<его>? Дети. Ты в 5<-ом> дал детей, ибо и твой Шмидт — большой ребенок, вспом<ни> его гимназ<ическую> речь!

Мое малодушие доходит до того, что я подчас мечтаю, чтобы наша встреча была уже позади, чтобы уже шло, длилось, чтобы хреб<ет> уже зарос. Твое письмо из Петербурга? Мало тебе, что мы вместо того чтобы с друг другом дружить — пишем, мы — вместо того, чтобы писать друг другу — о письмах — мечтаем <вариант: мы и письма заменили мечтой о них>. Как ты — я!

Впервые — Души начинают видеть. С. 396–397. Печ. по тексту первой публикации.

66-27. Б.Л. Пастернаку

7 октября 1927 г.

(Письмо в тетрадь)

Борюшка, благословляю болезнь, три дня подряд письма. Так, м<ожет> б<ыть>, когда-нибудь благословлю смерть. Можешь ли ты мне обещать, что моя смерть — это ты, жизнь с тобой. Нельзя жить на свете без большего себя, таким был Рильке, таким хочу, чтобы был ты. Не женская жажда самоуничижения (artiste, et par cela traitre a son sexe {319}) — и осекаюсь: м<ожет> б<ыть> индусская жажда самоуничтожения (индусские вдовы). Борис, сегодня держала корректуру своей книги, уже сверстана, со страницами (153, стихи в ряд), вся книга о тебе и к тебе, даже в самый разгар Горы — обороты на тебя.

Из наших обычных чудес. Вчера показыв<аю> Герою Горы [1483] Пятый Год. — «Кроме него сейчас ведь никого нет в России?» — (Ты тогда был его жесточайшей ревностью, что-то осталось.) Я, из скромности: — «Есть. Тихонов… [1484] <вариант: „Никого“ и, устыдившись: Впрочем есть> который, кстати, всё лучшее взял у Пастернака. 3/4 Пастернака, а четвертая его, Тихоновым, Пастернака трактовка». — «Но он очень однообразен». — «Очень, только о крупн<ых> вещах <вариант: предметах>». Разговор происходил во время бритья, бреюсь третий раз и каждый раз у другого. Первый раз — С<ережа>, второй — один недавно вернувшийся с Н.З. [1485] (есть два «Н.3.», две, так не с той, которой думаешь, с неправдоподобной), третий — Герой Горы. Клянусь, не кокетство — случайность. С<ережа> сейчас играет в «Жанне Д'Арк» [1486] и его никогда нет дома. 15-го октября отпускаю. Обрилась в жажде новизны, отчасти из любопытства и в сильной надежде на завив. (После кори (17 лет) вилась 10 лет — да как! Развилась в Берлине, только что переех<ав>). Все говорят — череп хороший. Женщины в огорчении, мужчины в восторге из чего можешь заключ<ить> о [роде моего отношения с теми и другими об отреш<енности> моих отношений, всей моей жизни с людьми] о лояльности моей текущей жизни. Со мной случилось странное чудо, Борис, мне все перестали нравиться, начисто. Рада бы — да / Час жизни, когда ищешь равного, т.е. неустанно сбывающегося. Таков, в моей жизни, сейчас только Мур. Ася привезет карточку — увидишь. Не совсем он, он добрее и не так мелко вьется, — сдуру накануне выкупала, вот и забаранился.