Чтение онлайн

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить!

Мария напомнила Перу про коньяк. Он откупорил бутылку, плеснул в бокалы какой-то коричневой жидкости с летучим запахом и подал Марии.

— За что пьем?

— За твою любовь ко мне, — сказала Мария, приподняла, улыбаясь, свой бокал, с легким звоном коснулась бокала Пера и пригубила зелье.

— Пер! — обратилась к нему племянница второго лица Империи.

Она поставила бокал на игрушечный пульт и посмотрела на техника с легким вызовом.

— Ты слышал? Гости уже съезжаются на бал, и в лесу стало небезопасно… Вот какие у нас гости, Пер!

— Это гости все по линии Калиграфка?

Мария посмотрела на него с сожалением.

— Нет, — сказала она, — наоборот, это Калиграфк по их линии… Мы все здесь — дети своего народа, — добавила она. — Калиграфк никогда не стал бы Прокурором, если бы у краймеров не было того признания и веса в обществе, которыми они пользуются теперь — во всяком случае, он не мог бы проводить свою политику. Двадцать лет назад присутствие краймеров на Обряде Оплодотворения было бы немыслимым — по крайней мере, в том качестве, в каком они будут участвовать теперь — открыто и свободно, — но даже и в прежние времена на утро в лесу находили сотню трупов… Уж так мой народ празднует! Краймеры — это сливки моего народа, только здесь могла образоваться из порока целая партия, потому что народ мой в душе — ужасный преступник. Мой народ лжив, труслив и поэтому жесток до крайности, он совершает преступления самозабвенно, исступленно, позабывая самого себя, и не любит каяться. Если когда-нибудь в мире будет создана уголовная культура, то ее творцом будет мой народ! И ты хочешь погубить его на половине пути к его исторической миссии? Чудак ты, Пер, какой же ты после этого искусствовед, если не смог такое оценить? Разве для настоящего мастера не все равно, какова цель творения? Будь то прекрасное и живое или безобразное и мертвое — разве итог важен для настоящего мастера? А я-то думала, что — процесс… Я думала, что жизнь должна соответствовать стилю, и если жизнь — это цепь преступлений, значит, их следует эстетически совершенствовать, жестокость и порок должны будут создать свой великий стиль и свою эстетику. Тебе неинтересно, Пер? Ты как-то равнодушно меня слушаешь, — остановилась Мария.

— Ну что ты! Слушаю, говори, просто… это пока все банальные вещи… но… я не хотел тебя обидеть.

— Наоборот, я рада, что ты меня понимаешь. Иначе даже твоя любовь ко мне не смогла бы помочь мне убедить тебя… Я родилась среди народа, который почитает порок как добродетель, я порочна и доступна, но я и снисходительна, я — дочь своего народа, Пер, и я хочу, чтобы ты оставил мне хоть что-нибудь из того, хотя бы — моих родителей…

— Каких родителей? Они у тебя живы? Где они? — удивился Пер.

— И не только родителей, — сказала Мария, не слушая его, — но и моих сестер, подруг, братьев, друзей, мою свиту, моих слуг, фаворитов, заговорщиков, охранников, моих любовников и духовных наставников, моих поэтов, художников, святых, воров, убийц и проституток… Ты когда-нибудь видел, Пер, настоящих проституток? Не тех, дорогих — валютных — тьфу! Ну и словечки у вас, Пер… — которых уже не отличить друг от друга, а натуральных, уличных, живописных, разногрудых, каких не встретишь теперь нигде, кроме панели Большой Империи!

— Извини, Мария, я тебя перебью, но… как сюда затесались поэты, художники, святые?

— В каждом обществе есть свои поэты, святые и художники, — возразила Мария, — а в избранном обществе они тоже избраны! В Большой Империи поэт больше чем поэт! Мои поэты вообще не понимают, как можно творить в вашей стерильной Цивилизации, где никто не мешается на пути и не из-за чего страдать многопечальной лирической душе!

— Чудачка ты, — сказал Пер. — Стерильной! В Цивилизации всякого дерьма побольше вашего будет… Мне кажется, я начинаю понимать тебя, но… чем я могу помочь?

— Завтра, Пер, — быстро заговорила племянница Калиграфка, — все избранное общество Империи соберется здесь, в Заповеднике, чтобы приобщиться к священнодействию Оплодотворения. Ты говоришь, что хочешь еще испытать стадо — как преступно ты продолжаешь называть подданных Большой Империи — в чистом виде, изолированном от власти, но власть происходит из среды избранного общества, и если ты предоставишь его самому себе в среде простых подданных, оно незамедлительно даст новую власть, и тебе придется все начинать сначала, но если все избранное общество запереть здесь, в Заповеднике, ты сможешь спокойно внедряться со своей Цивилизацией в Большую Империю, и если она вас примет, — ради бога, Пер, делайте с ней, что хотите, но за это вы оставите Заповедник в покое!

— Это была бы поистине уникальная резервация, — согласился Пер, — но я не понимаю, как это возможно технически… и потом — они же друг друга здесь просто вырежут!

— Мне кажется, ты упорно не желаешь видеть того, что лежит у тебя перед носом…

Пер взглянул на Марию и отметил в ней едва уловимую перемену: она как-то отдалилась от него недосягаемо.

— …вернее — того, что лежало у тебя под носом полчаса назад, и все еще находится здесь, перед тобой… Ну же, Пер, будь внимательный!

— Ты как всегда хороша, — сказал Пер, — и больше я ничего не вижу.

Без тени улыбки Мария произнесла:

— Я — истинная владычица Империи!

— Какие глупости говоришь ты, Мария, — Пер остался невозмутимым. — Дикари вообще скверно относятся к женщинам.

— Да, но они устали от Шенка и страшатся Калиграфка, они хотят пожить спокойно под моей женской юбкой и сделают все, что я им прикажу.

— Царство женщин? — Пер улыбнулся. — Но что же ты им собираешься приказать?

— Завтра, Пер, по окончании Обряда, охрана по моему хотению закроет все выходы из Заповедника и все мое избранное общество навсегда останется здесь со мной, а чтобы они не взбунтовались, Пер, сделай так, чтобы Большой Конгресс и впредь продолжал снабжать Заповедник шмотками и едой.

Пер с некоторым удивлением рассматривал новую Марию — владычицу, и вдруг что-то осенило его.

— Ты знаешь, надо подумать, сказал он.

— У тебя есть какие-нибудь идеи? — настаивала Мария. — У нас мало времени.

— Может быть, я отправлю специальное донесение в офис по планированию…

— Какое донесение, Пер! Ведь Станция игрушечная!

— Ну, знаешь! Станция-то игрушечная, но связь, разумеется, у нас есть.

— Когда ты это сделаешь?

— Сяду составлять прямо сейчас, но… я боюсь за тебя, я люблю тебя, Мария, а здесь через двадцать лет тебе будет грозить смертельная опасность, мне кажется, отпрыск этого Цацы, который завтра… оплодотворит Ольгу, устроит здесь уголовный террор… когда через двадцать лет он войдет в права наследования власти и никакое владычество твое тебе уже не поможет…

Мария посмотрела на Пера с очаровательной, зловредной хитринкой в глазу.

— Ладно уж, — сказала она, — ты открыл мне ваши большие секреты, я открою тебе одну нашу маленькую тайну: в это самое время, пока мы здесь с тобой развлекались, Ольгу уже… оплодотворили… Знаешь кто? Магнус, Истома!

Хотя Пер ничего не понял из этих слов, он, тем не менее, почему-то с большим интересом скользнул взглядом по плоскому животу племянницы Калиграфка, которую не далее как полчаса назад сам в исступлении ласкал на полу Станции.

ГЛАВА XV

— Я уже замерзла, честное слово, когда он стал звать тебя в темноте.

Ольга полулежала в своей постели и рассказывала.

— Он назвал тебя «дорогая моя»… несколько раз…

— Я еще не покинула к тому времени грот и все слышала, — отвечала ей Мария, нежно подавшись к Ольге, как заботливая врач к больной, только что перенесшей тяжелую операцию. — А что было потом? Как все произошло?

— Это было ужасно, Мария! Вначале — ничего, потом — ужасно, потом опять ничего, потом опять ужасно, и наконец, меня обуял ужас, и я уже слова не могла вымолвить.