Чтение онлайн

Во французских архивных документах, связанных с пребыванием Наполеона в Финкенштейне, имя старшего брата Валевской фигурирует дважды, Впервые он упоминается 28 апреля 1807 года. В этот день шеф генерального штаба, маршал Александр Бертье, вручил императору письмо, в котором поддерживал прошение полковника Лончиньского о награждении его орденом Почетного легиона. На полях документа сохранилась собственноручная пометка императора: «A guelle bataille s'est-il trouve?» (В каком сражении участвовал?) Из этого видно, что в служебных делах Наполеон не признавал никаких личных одолжений.

Но тут дело было чистое. Для того, чтобы развеять сомнения императора, претендент на орден приложил письменное свидетельство офицеров 3-го батальона Первого польского легиона. Былые товарищи подтверждали его участие во внушительном числе итальянских сражений, подчеркивая мужество и другие качества, отличающие хорошего офицера. Короче говоря, брат фаворитки имел полное право претендовать на орден Почетного легиона и получил бы его без того, чтобы прибегать к чьей-либо протекции.

К сожалению, активность честолюбивого офицера не ограничивалась стараниями получить заслуженное отличие. Дальнейшие его действия в стенах главной квартиры имели уже более противоречивый характер и выходили за пределы лично служебных дел. Из сохранившихся документов видно, что полковник Бенедикт Юзеф Лончиньский сыграл одну из главных ролей в двусмысленной и неприятной интриге, имеющей целью произвести перемены в руководстве польскими вооруженными силами.

Атмосфера Финкенштейна весьма способствовала политическим интригам. Весной 1807 года этот маленький мазурский городок преобразился в столицу могущественной империи. Резиденция прусских юнкеров фон Финкенштейн на десять недель стала диспозиционным центром власти для половины Европы. Ежедневно отсюда высылали десятки курьеров с письмами к королям и императорам. Наполеон, играя в «очко» со своими маршалами, решал судьбы народов. В прежней бальной зале принимали экзотические посольства из Турции и Персии, а по вечерам смотрели представления, устраиваемые корифеями французского театра. В комнатах, прилегающих к императорским апартаментам, ожидали аудиенции высокие сановники из Парижа и союзных столиц. В передних гудела разноязыковая толпа политических актеров рангом поменьше. В Финкенштейне определяли границы новой Европы, добивались должностей в еще не существующих государствах, заключали конъюнктурные союзы и плели сложные интриги, искали протекции и взаимно чернили друг друга.

В главной квартире победоносного императора французов решались и важнейшие воинские и государственные проблемы возрожденной Польши. Много внимания уделяли распрям трех польских дивизионных начальников: Домбровского, Зайончека и Понятовского, претендующих на должность главнокомандующего. Этот конфликт, начавшийся с момента назначения Понятовского военным министром, набухал, как нарыв, и требовал радикального вмешательства. Больше всего интересовались этим бывшие легионеры, которых в Финкенштейне было тогда много. Ими верховодил предприимчивый и вхожий во французские штабные круги генерал Александр Рожнецкий. Легионеры не могли простить Понятовскому его несправедливого, как они считали, возвышения за счет их любимого вождя генерала Яна Генрика Домбровского. Ситуация обострилась после битвы под Тчевом, где Домбровский был тяжело ранен в ногу, что вынудило его на некоторое время уйти с действительной службы. Было сочтено это самым подходящим моментом, чтобы передать в его руки руководство военным ведомством, которое полагалось ему за заслуги и по праву старшинства, но не требовало полной физической активности. Самым рьяным заводилой в этом конфликте был приезжавший из Нейденбурга в Финкенштейн генерал Юзеф Зайончек. Он хоть и не очень жаловал Домбровского, но поддерживал его против Понятовского, которого стихийно ненавидел еще со времен восстания Костюшки.

Вероятно, уже во время визита в Кернозю Зайончеку удалось привлечь для борьбы с Понятовским экс-легионера Бенедикта Юзефа Лончиньского и его патриотку-сестру, с детства воспитанную в преклонении перед создателем легионов Генриком Домбровским. Если действительно было так, то по приезде в Фннкенштейн, когда возобновились вечерние беседы фаворитки с императором, во время которых они поверяли друг другу разные политические «секреты», Мария наверняка не преминула передать Наполеону внушенные ей соображения относительно Понятовского и Домбровского. Не исключено, что именно Валевская послужила причиной того, что 29 апреля 1807 года Наполеон написал в письме Талейрану:

«Поляки вовсе не хотят Понятовского. Было бы хорошо, если бы можно было военное министерство отдать Домбровскому, а Понятовского направить в армию».

Спустя несколько дней по приказу императора в штаб-квартире появился восторженно встреченный бывшими подчиненными сам генерал Домбровский. О дальнейшем ходе интриги мы узнаем из интересного письма, направленного князю Понятовскому 5 мая 1807 года. Автором его был не кто иной как брат Валевской, «адъютант-комендант» Лончиньский.

Если принять во внимание цель письма и покровительственный тон, с каким штабной адъютант обращается к военному министру, трудно посчитать Бенедикта Юзефа Лончиньского ловким дипломатом и очень уж тактичным человеком. Князь Понятовский не стал пускаться в переписку с бывшим собутыльником. Он обратился прямо к Мюрату.

В пространном письме к маршалу огорченный военный министр разоблачал коварную игру противников и объяснял свои истинные намерения. Он напоминал, что не добивался исполняемой им должности, а принял ее по желанию и настоянию Мюрата. Сам он министерство оставлять не намерен, но готов в любой момент от него отказаться, поелику «не был бы достаточно счастлив, не заслужив одобрения его императорского величества», но предостерегал перед пагубными последствиями, которые могли бы возникнуть для вновь формируемого польского войска «от столь неожиданной и ничем не оправданной смены главного командования». Одновременно он со всей решительностью заявлял, что не примет никакого командования, которое может поставить его в зависимость от людей, бывших доселе его подчиненными, так как ведает, что они прибегли бы «ко всем возможным притеснениям, желая отомстить ему за усилия, кои он употреблял, дабы держать их в строгой форме и субординации».

Протест Понятовского должен был вызвать немалое замешательство в штаб-квартире. Мюрат, доброжелательно настроенный к князю, как только понял, что его ввели в заблуждение, тут же изменил фронт и поспешно отказался от прежних шагов. В сердечном письме от 11 мая он заверил Понятовского в своей неизменной дружбе и благожелательности императора. Он призывал князя остаться на посту военного министра, «на который его призвало доверие соотечественников и где он, несомненно, будет и далее заслуживать доверие его императорского величества». Одновременно маршал без всяких церемоний раскрывал виновников интриги. «Несколько польских офицеров, а среди них генерал Рожнецкий и полковник Лончиньский… заявили мне, якобы Вы желали бы оставить военное министерство и перейти на службу в армию», – писал он князю, полностью опровергая тем самым положение вещей, представленное в письме Бенедикта Юзефа.

Таким вот образом интрига против Понятовского в несколько дней разлетелась окончательно. Князь-министр, падение которого, казалось бы, уже было утверждено, вышел из всей этой истории, еще более укрепив свои позиции, компрометация его врагов была полная.

Понесли ли наказание замешанные в интригу офицеры! Явных доказательств тому нет, но надо полагать, что какие-то последствия были. Спустя некоторое время, вероятно именно в связи с этим делом, полковник Лончиньский покинул штаб Бертье и вернулся в регулярные войска. 1 сентября его назначили командовать свежесформированным 3 полком уланов. Благодаря новому назначению Бенедикт Юзеф очутился в дивизии генерала Зайончека, что вряд ли было результатом простого стечения обстоятельств.

Все это, вместе взятое, весьма странно. Французские биографы упорно подчеркивают якобы решающее участие Понятовского в свидании Валевской с Наполеоном; сама Валевская дает понять, что Понятовский назначил ее «своим политическим посланником» при императоре, а тем временем единственная серьезная политическая интрига, в которой можно бы усматривать участие фаворитки, была направлена именно на свержение Понятовского. Как после этого биограф может разрешить такие противоречия?

Совместное пребывание в Финкенштейне придало новый тон отношениям Валевской с императором. Это уже не были тайные, торопливые свидания в королевском Замке в Варшаве, прерываемые бурными взрывами Наполеона, орошаемые слезами Марии. В мазурской штаб-квартире, в тиши двух смежных комнат, в отдалении от остального мира, бурный варшавский роман приобретает черты супружеской респектабельности.

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями, вспоминает камердинер Констан. – Мадам В. поселилась там и уже не покидала замка в Финкенштейне, тем более, что ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел принять под свой кров женщину, которая его оставила. Все три недели пребывания императора в Финкенштейне жила с ним мадам В…Все это время она проявляла самую возвышенную и бескорыстную привязанность к императору. Наполеон как будто, со своей стороны, понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они обычно вдвоем, так что я был свидетелем их бесед – живого и возбужденного разговора императора и нежного и меланхоличного мадам В…В отсутствие Наполеона мадам В. проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из-за занавесок за парадами и военными учениями, проводимыми императором. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, размеренная и всегда одинаковая…»