Чтение онлайн

Короля скорее забавляла речь более близкая народу, чем двору. Он знал, что его любовнице придется исправить этот недостаток, общаясь с писателями.

По этому поводу часто приводят вольтеровский анекдот: однажды, когда он обедал у маркизы, подали куропаток; маркиза де Помпадур заметила, какие они пухленькие.

– Пухленькая клушка, скажу я вам на ушко, болтушка-Помпадушка, – пробормотал Вольтер, и урок не пропал даром.

Когда двор вернулся в Версаль, вельможи, раздраженные растущим влиянием де Помпадур, начали выходить за рамки приличий. Повсюду передавались обидные песенки, получившие название «пуассонад» [10] :

Подлинным вдохновителем этих обидных сочинений, по всей видимости, был Морепа; он даже являлся автором некоторых из них, что в конечном итоге привело к его опале.

Однако он был не единственным министром, которому мадам де Помпадур дала почувствовать свое влияние. Первым ею был принесен в жертву инспектор финансов Филибер Орри. Это был человек исключительной честности, но иногда проявлял слишком большую непреклонность в отношении комиссионных, которые запрашивали братья Пари, Ле Норман де Турнем или папаша Пуассон. Желая сделать приятное своим покровителям, маркиза потребовала отставки Орри. Король уступил. Правда, он заменил Орри Машо д'Арнувилем, также относившимся к маркизе неблагосклонно. Однако отставка Орри была знаком могущества любовницы короля, и двор кипел от возмущения.

Эта весьма посредственная песенка задает общий тон; в ней звучит тревожная нотка, проливающая свет на упадок королевской власти и возвещающая революцию 1789 года.

Несмотря ни на что, маркиза презирала эти комки грязи и не стремилась установить авторов, ибо в то время любви короля было достаточно, чтобы наполнить существование Жанны-Антуанетты.

Однако, хотя 1745 год был для нее годом славы и счастья, он принес ей и большое семейное горе. Мадам Пуассон, уже давно страдавшая от рака, умерла в сорок шесть лет, еще в расцвете красоты. Жанна была сражена горем, но при дворе никто не имел права печалиться. Любящий король пытался утешить ее; он повез ее обедать в Шуази с несколькими приближенными, среди которых был ее юный брат, будущий маркиз де Мариньи. Затем предложил, чтобы остаться с ней, отказаться от развлечений в Марли.

– Смерть моей матери, сир, – ответила Жанна, – не настолько важное событие, чтобы тревожить двор, и у дам, вошедших в траты ради Марли, будут все причины для сожаления.

Придворные, нечувствительные к такой деликатности, отнеслись к трауру фаворитки без снисхождения и вовсю распевали ироническую эпитафию госпоже Пуассон:

Выгоду от смерти госпожи Пуассон получила лишь королева, которой король подарил 1 января 1746 года золотую табакерку. В ее крышку были вставлены часы, осыпанные драгоценными камнями, – он заказал ее, чтобы преподнести госпоже Пуассон.

Королева, которой супруг уже долгие годы не делал никаких подарков, растроганно расплакалась, получив табакерку. Она не подозревала о происхождении подарка и не знала, что идея о его преподнесении исходила от мадам де Помпадур.

Этот поступок был продиктован тактикой маркизы в обращении с королевой. Глубоко ощущая ложность своего положения по отношению к монархине, она старалась не вызывать к себе претензий и умножала знаки внимания.

Мария Лещинская некогда глубоко страдала от наглого поведения предшественниц новой фаворитки. Так что она была тронута уважительной деликатностью, лишенной угодничества, и неизменной почтительностью, выказываемой новенькой. Та способствовала проявлению безграничного человеколюбия королевы и позволяла ей без лишних страданий удовлетворять по-прежнему страстное желание нравиться королю.

Поведение маркизы де Помпадур легко объяснить.

Ее скромное происхождение лишало ее поддержки могущественного дома – такого, как род Нель. Помимо этого практического соображения ей были свойственны инстинктивные доброта и чуткость, которые помогали ей придерживаться сразу же избранной линии поведения в отношении королевы.

Маркиза позволяла себе самым смиренным образом посылать ей прекрасные букеты цветов, которые, как она знала, любит Ее Величество.

– Пусть уж лучше эта, чем другая, – однажды философски изрекла Мария Лещинская, однако временами она испытывала приступы ревности к чарам фаворитки и никакая выдержка не помогала ей скрыть их.

Однажды маркиза вошла к королеве, держа в руках большую корзину цветов; она сняла перчатки в знак уважения. Королева не могла не восхититься элегантностью и очарованием посетительницы. Вслух и явно преследуя определенную цель, она стала разбирать каждую часть тела маркизы, словно речь шла о статуе, а не о человеке. Фаворитка терпеливо сносила этот разбор, ожидая, когда же ее освободят от мешавшей ей огромной корзины. Однако королева продолжала осмотр и вдруг сказала:

– Сударыня, раз уж вы здесь, дозвольте нам услышать великолепный голос, чарующий нас на спектаклях в малых апартаментах.

Мадам де Помпадур хотела извиниться и заметила, что ей неудобно петь, но королева так живо настаивала, что и речи быть не могло о том, чтобы отказаться. Тогда Жанна-Антуанетта в полный голос начала арию из «Армиды»: «Он остается в моей власти».

Придворные дамы, присутствовавшие при этой сцене, не могли удержаться от улыбки; черты лица королевы исказились. Последнее слово осталось за маркизой де Помпадур. Правда, это исключительное происшествие, противоречащее обычной сдержанности.

При малейшем недомогании королевы фаворитка Людовика справлялась о ее здоровье; она непременно приносила свои извинения каждый раз, когда не могла присутствовать на благотворительном собрании, и передавала герцогине де Люинь луидор на пожертвования, которыми заканчивались эти собрания.

Она не ограничивалась красивыми словами; по ее подсказке король оказывал супруге знаки внимания, от которых та уже давно отвыкла. Хотя преподнесение табакерки, купленной для госпожи Пуассон, нельзя назвать тактичным поступком, перед повседневными знаками внимания можно лишь снять шляпу. Помпадур добилась того, чтобы король назначил отъезд в Фонтенбло на день, названный королевой; она выехала первой, чтобы заказать для государыни обед во время остановки в Шуази.

Во время отсутствия королевы в Версале ее покои украшали стараниями маркизы; больше всего Марию Лещинскую поразили просьбы фаворитки к королю проявить к своей жене щедрость, которая была весьма умеренной. Жанна-Антуанетта добилась, чтобы Людовик XV уплатил долги королевы, достигшие 40 000 экю [11] , и передала через герцогиню де Люинь, что ей не стоило большого труда уговорить короля.

Эти поступки делают честь доброму сердцу маркизы, ее ловкости и гибкости, а ее поведение достойно похвалы.