Чтение онлайн

— О чем вы говорите? — недовольно бурчит Наполеон. — Неужели там недостаточно наших войск? Неужели у врага 60 000 солдат? Это настоящее сражение?{275}

Генерал Гюден из корпуса Даву, прибывший для усиления Нея, ранен в бедро, у него осколком разорвана икра. Атакующие стреляли прямой наводкой. «Когда он упал, Ней находился рядом, — рассказывал Лелорнь д Идевиль, — он встал во главе дивизии и командовал, как простой дивизионный генерал. Бой был жарким».{276} В то же утро Император поручил Нею разведать направление отступления русской армии, при этом он настоял, чтобы маршал принял в свои ряды дивизию лёгкой кавалерии Брюйера: «В этой стране нужно передвигаться, имея 20 000 всадников. Это главное преимущество преследующего перед преследуемым».{277}

Когда возник вопрос, по какой из двух возможных дорог ушёл неприятель, чтобы скрыть свои силы в лесу, Ней удержался от принятия поспешного решения, за что его позже часто упрекали. Эту потерю времени не следует вменять в вину Нею, она никак не связана с его нерешительностью: задержка объясняется тем, что Наполеон, к сожалению, не был среди передовых войск. Барклай-де-Толли, считавшийся лучшим тактиком русской армии, но вскоре уступивший командование Кутузову из-за своей непопулярности, предпринял самый опасный для своих войск маневр — фланговый отход по Московской дороге. К счастью для него, французы этим не воспользовались. Принц Евгений Вюртембергский, которого позже сменил Тучков, сдерживал части Нея, давая возможность русским ускользнуть. Командующий Вестфальским корпусом Жюно, мозг которого уже был поражён болезнью, [77] категорически отказался спешить на помощь герцогу Эльхингенскому. Таким образом, маршал Ней остался в одиночестве в районе Валутиной горы, между лесистыми холмами, перед бесчисленными русскими крупнокалиберными орудиями, которые прицельно простреливали окрестности. Понадобилось не меньше девяти штыковых атак кряду, чтобы взять гребень, яростно обороняемый Тучковым, который сам оказался в плену.

Говорят — у нас нет возможности проверить точность этого утверждения, — что Ней позволил себе оскорбительное высказывание в адрес генерала Гюдена, на что тот, прежде чем броситься на врага, ответил: «Сейчас вы увидите, как моя дивизия захватывает позицию, которую приказано взять». Маршал Ней, которого Даву упрекает в том, что он пожертвовал дивизией Гюдена, заблуждался, сообщая Императору: «Это сражение можно считать одним из самых упорных среди всех, что можно выдержать. Оно составит славу оружия Его Величества».{278} В 11 часов вечера Ней в почерневшем от пороха и измазанном кровью мундире останавливает боевые действия. Безусловно, он может гордиться тем, что поле боя осталось за ним, но русская армия спасена — она продолжает отступление. Если бы Наполеон оказался на месте, чтобы приказывать Мюрату, Нею и Жюно, сражение при Валутиной горе могло изменить ход кампании. Попробуем взглянуть на ситуацию глазами генерала Маршана. Генерал совершенно объективно сообщает супруге: «Мы участвовали в жестоких, но совершенно бесполезных боях. Их единственным результатом была гибель значительного числа солдат как с одной, так и с другой стороны. Генерала Гюдена <…> следует считать погибшим. Он был передан под командование маршала Нея и заплатил за это слишком дорого».{279} В душу победителя закрадываются чувства побеждённого.

3-й корпус встаёт лагерем недалеко от поля боя под Валутиной горой, усеянного разлагающимися трупами, опрокинутыми повозками, брошенным оружием и убитыми лошадьми. Ставка маршала — простой шалаш — выделяется лишь тем, что расположена выше груды трупов, распространяющей заразу.{280} Герцог Эльхингенский предаётся невесёлым размышлениям в одиночестве. Ни взятие Смоленска, ни победа при Валутиной горе не пробудили в нем оптимизма, пошатнувшегося из-за постоянного отступления «чёртовых мужиков», которые как мираж исчезают, только к ним приблизишься. До сих пор Ней слепо шёл за Императором, теперь во взгляде маршала читается вопрос: как рассеять свои опасения? Дух победителя не покидает маршала, обеспокоенного, но не отчаявшегося. Он жаждет победы и распаляется, когда думает о новом Фридланде. Он успокаивает себя мыслью, что, когда Наполеон войдёт в Кремль, царь будет вынужден подписать мир. Ней не из тех, кто долго топчется на одном месте. Уже 20 августа он предлагает Императору начать преследование противника на Московской дороге: «Если вы сочтёте полезным, я каждую ночь буду атаковать русскую армию, причём всякий раз силами новой пехотной бригады. Так мы принудим русских и ночью оставаться в боевой готовности, в то время как войска Вашего Величества будут отдыхать, чтобы утром со свежими силами продолжать поход».{281}

Наполеон благодарен Нею за преданность и старание в момент, когда остальные военачальники, включая Мюрата и Бертье, выступают за отход. Бертье, верному и послушному начальнику генерального штаба, приходится терпеть императорский гнев:

— Убирайтесь! — кричит ему взбешённый Император. — Вы мне не нужны, Вы превратились в гнойную рану. Уезжайте во Францию! Я никого не удерживаю силой!

— Когда армия стоит перед лицом врага, — с достоинством отвечает Бертье — вице-коннетабль [78] не оставляет её. Он берет ружье и встаёт в солдатские ряды.

Маршал Ней появляется в разгар этой бури, чтобы, в свою очередь, пожаловаться на дождь, превратившийся в потоп, в результате чего орудия тонут в грязи, пехотинцы выбиваются из сил. Поэтому, — советует он, — не следует настаивать на дальнейшем продвижении его армейского корпуса, состав которого от 40 000 солдат в начале похода сократился до 11000. Бертье предчувствует новую вспышку гнева, но ошибается. Не перебивая, Наполеон выслушивает Нея и спокойно заявляет: «Хорошо. Если дождь не прекратится до вечера, мы вернёмся в Смоленск».{282} Только Ней мог заставить его прислушаться к голосу разума, но тем не менее Великая армия не отступила. Следующий день выдался солнечным, дождь прекратился, как будто небо подчинялось строгим приказам Императора. Послушное солнце будет освещать столь желанное сражение — Бородинскую битву которую Наполеон назовёт битвой на Москве-реке. Такое название поразит воображение современников, а наш главный герой своей шпагой заслужит титул князя Москворецкого.

7 сентября 1812 года, 5 часов утра. Офицер Нея, не скрывая радости, сообщает Императору, что русские не воспользовались темнотой для отступления, что они стоят прямо перед войсками маршала. Император надевает знаменитый серый сюртук и провозглашает:

— Наконец они в наших руках! Мы откроем ворота Москвы! Это начало борьбы двух гигантов: 125 000 «французов» против 120 000—135 000 русских.

Накануне в окружении своих военачальников Наполеон тщательно изучал в подзорную трубу, покоившуюся на плече Мюрата, равнину с возвышавшимися округлыми лесистыми холмами и крутыми оврагами. На равнине дугой расположились войска Кутузова. Предстояло овладеть двумя сильными укреплениями, защищенными артиллерией. Это Три Флеши и Большой Редут. Император бросает на Нея испытующий взгляд, один из тех, что позволяет мгновенно принять окончательное решение. Это произошло в тот момент, когда Ней рискнул возразить генералу Компану, который предлагал атаковать Три Флеши со стороны леса, чтобы уберечь солдат от обстрела.

— Идти через лес не имеет смысла! — с презрением бросил маршал Ней, но Компан уже успел убедить главнокомандующего. Ней понял, что его мнение услышано, лишь после того как Император отверг и предложение Даву атаковать русских с тыла.

Само собой, последнее слово осталось за Наполеоном. Дав всем высказаться, он решил: Евгений, пасынок Императора, встанет слева и образует ось, вокруг которой будет двигаться армия. Он обманно обозначит направление главной атаки на основные силы неприятеля в Бородино, а в это время в центре Даву и Ней постараются захватить Три Флеши и затем обрушиться на Большой Редут. Поляки Понятовского прикроют правый фланг маршалов и выступят против левого крыла русских. Задача дивизий Фриана и Клапареда — помогать при возможных сбоях в ходе этих операций или принимать меры в случае непредвиденных осложнений.

На войне собственные обиды уходят на второй план под давлением событий. Достаточно было взглянуть на Нея и Даву перед портретом Римского короля работы Жерара, установленного на кресле у входа в палатку Императора, чтобы убедиться в их глубоком волнении при виде Орлёнка в колыбели. Не приходилось сомневаться, что завтра на поле боя они превзойдут сами себя.

— Не сомневайтесь, господа, — обратился к ним Наполеон, — если бы сыну было хотя бы пятнадцать лет, собравшиеся герои видели бы его здесь не на картине, а во плоти.

7 сентября, в 6 часов утра, когда первые лучи солнца рассеивали утреннюю дымку, — Императору хотелось увидеть такой же свет, как и при Аустерлице, — выстрел пушки Императорской гвардии возвестил о начале «Бородинской бойни». Обе стороны открыли беспощадный огонь, полки двигались сомкнутым строем, солдаты падали целыми шеренгами, будто один упавший увлекал за собой шедших рядом товарищей. Бессознательно дерзкий, Ней провожал каждую просвистевшую пулю, каждое пролетающее ядро восклицанием:

— Летите, шельмы!

Маршал гордо идёт на врага во главе колонны, в которую входят дивизии Ледрю и Разу, а также вюртембержцы. Он идёт впереди, чтобы обеспечить быстрые и скоординированные действия этих частей, которые должны занять пространство между деревней Семёновское и главной батареей, где находится левое крыло Барклая-де-Толли.

С самого начала маршал Ней нарушает полученные инструкции. Он должен был образовать центр линии между 1-ми 4-м корпусами, но не может не среагировать на ожесточенный огонь справа, где топтались на месте дивизии Дессэ и Компана, потерявшие своих командиров. Он бросается туда с дивизией Ледрю, вмешательство Нея оказывается эффективным, но, возможно, не таким уж необходимым. Более того, эти действия позволили князю Багратиону несколько часов удерживать свой опорный пункт Семёновское, который Ней должен был взять как можно быстрее.