Чтение онлайн

Существует неопубликованное письмо, которое мы считаем подлинным — письмо Марии-Луизы, уже нашедшей убежище в объятиях Нейпперга. Она составила его с целью спасти Нея, таков был последний её поступок как императрицы французов. Мария-Луиза, столь неблагодарная по отношению к Наполеону, равнодушная к зову сердца, 20 ноября берётся за перо и торжественно обращается из Вены к пэрам: «Ненависть и присутствие Бурбонов на французском троне совершенно невыносимы для французов, которые замечательно проявили себя, защищая свое прекрасное отечество. Неужели вы приговорите к смерти француза, который войдёт в историю, как человек, сотни раз рисковавший жизнью?» В порыве отчаянной храбрости, столь для неё нехарактерной, Мария-Луиза поднимает как знамя имена Наполеона и их сына, она проклинает Бурбонов, умоляя пэров спасти Нея. Это письмо — проявление достоинства, облагораживающее образ второй супруги Императора, которую принято относить к ненавистным персонажам истории.{426}

В ходе дебатов ультрароялисты стремятся доказать, что маршал действовал преднамеренно. Обвинение со страстью и азартом искало свидетелей, но не смогло привести никаких доказательств того, что в марте 1815 года Ней покинул Париж, уже замыслив предательство короля. Префект департамента Мёз написал министру полиции, что Ней позволил себе грубые высказывания в адрес королевской семьи в присутствии служащих муниципалитета Лонгиона. Сначала Ней спросил, много ли сволочей в городе. Когда его попросили уточнить, кого он имеет в виду, он ответил: «Священников и благородных». Если бы всё подтвердилось, эти факты могли бы стать вескими доводами для обвинения. Но проверка показала, что эти высказывания имели место значительно позже предательства маршала, уже в мае, когда он по поручению Наполеона проводил инспекцию пограничных городов от Лилля до Ландау.{427}

Прокуратура намерена главным образом привлечь внимание пэров к событиям в Лон-ле-Сонье, где Ней бросил к ногам Бонапарта своего короля и свою честь. В качестве оправдания маршал сошлётся на растерянность и стечение обстоятельств. Также обвинению нужно доказать, что это он перевербовал солдат, а не наоборот. Полиция тщательно разыскивала свидетелей, слышавших обращение в Лон-ле-Сонье, в котором Ней призывал стать на сторону Императора. Некто Борегар, командир жандармского эскадрона, утверждает, что солдаты, стоявшие в дальних рядах, сопровождали чтение обращения возгласами «Да здравствует король!» Они не слышали слова командующего и думали, что тот призывает их верно служить Людовику XVIII. Ней обругал их и заставил кричать: «Да здравствует Император!»{428}

Безусловно, данное свидетельство на руку обвинению, но его ещё недостаточно. Идеально было бы доказать, что Бурмон действительно возражал против предательства своего начальника, но cделать это довольно трудно. Ведь известно, что офицер был вместе с маршалом в вечер предательства и даже сопровождал Нея на банкете, где обсуждали ошибки Бурбонов, которые «могли бы сделать Францию счастливой, если бы уважали армию». Из записки, обнаруженной среди документов, попавших в полицию, следует, что Бурмон не слишком возражал против намерения Нея предать дело короля, скорее наоборот: «Упрёки господина Нея, адресованные господину Бурмону, к сожалению, вполне обоснованны. Я располагаю доказательствами его соучастия. Я тщательно изучил их, и мне известно, что он сделал. Если надо, я заверю свои показания письменно».{429} Эта линия обвинения будет оставлена, таким образом, исчезнут обвинения Бурмона, в соответствии с которыми Ней, задумывая своё театральное предательство ещё при отъезде из Парижа, всё решал сам.

Появлению Бурмона на процессе в качестве свидетеля придавали большое значение. Будут ли его показания соответствовать ожиданиям прокуратуры, которая рассчитывает на них для доказательства виновности Нея?

На этом этапе дебатов подтвердилось, что маршал обещал в присутствии короля доставить Наполеона в железной клетке.

— Не помню, чтобы я произнёс такие слова. Я сказал, что дело Наполеона настолько сумасбродно, что если он попадёт в плен, то заслуживает быть посаженным в железную клетку. И даже если я и сказал подобное, то это была глупость, но свидетельствующая, тем не менее, о том, что я был намерен служить королю.

Обвиняемый громко и отчётливо повторил, что текст его обращения в Лон-ле-Сонье был составлен не им, а кем-то из окружения Наполеона.

— Обращение датировано 13 марта и не подписано. Подпись фальшивая. Я никогда не подписываюсь «князь Москворецкий». Обращение было обнародовано до того, как я его увидел, я прочёл его лишь 14-го числа.

Наступает момент выступления главного свидетеля обвинения, призванного привести решающие факты. Речь идёт о Бурмоне, который должен скрестить шпаги с Неем. Бурмон, граф де Гене, бывший офицер эмигрантской армии, бывший руководитель шуанских формирований на западе страны, перешедший на сторону противника при Линьи, под пристальными взглядами пэров занимает свое место в зале заседаний. Тягостная тишина подчёркивает ощущение неловкости при виде этого двусмысленного персонажа, которому поручено доказать противоречивость показаний маршала, уличить его во лжи. Однако и в поведении самого Бурмона в период Ста дней есть немало тёмных пятен. Он настаивает, что в Лон-ле-Сонье высказал маршалу своё несогласие, когда тот намеревался перейти на другую сторону.

Но при этом Бурмон не примкнул к Людовику XVIII, позже он решился представиться Даву, наполеоновскому военному министру, с просьбой доверить ему какой-нибудь пост, который он и получил при поддержке Жерара и Нея. Он дезертировал накануне битвы при Ватерлоо, [117] чтобы, по его утверждению, быть максимально полезным королю, так как мог выдать планы Императора противнику.

Речь Бурмона сильно отличается от манеры Нея. Он выражается скорее как политик, чем как солдат. В этом их главное противоречие. Бурмон предстаёт перед нами как беспринципный человек, пытающийся выдать себя за бескорыстного защитника трона и алтаря. Он яростно обвиняет бывшего начальника, чтобы обелить себя, снять с себя предъявленные ему обвинения.

Крайне возбуждённый Бурмон начинает своё выступление. Он касается событий в Лон-ле-Сонье, в ходе которых он якобы условился с Лекурбом (скончавшимся месяц назад, следовательно, не имеющим возможности опровергнуть его заявления) сделать всё от них зависящее, чтобы отговорить Нея от гибельного решения. Своё присутствие при оглашении обращения к войскам Бурмон объясняет лишь желанием увидеть реакцию солдат.

— Я обратился за разъяснениями и советом, — возражает Ней, — к людям, с которыми, как мне казалось, был связан давними доверительными отношениями. Я хотел услышать их мнение, полагая, что у них хватит воли и энергии сказать мне: «Вы не правы». Вместо этого они увлекли меня в пропасть.

Какая трогательная беспомощность! Тот самый маршал Империи, который никогда не позволял себе проявлять слабость, хватается за соломинку. Нам известно немного речей, так отражающих глубокую внутреннюю боль, как этот крик души, столь нетипичный для нашего персонажа. Сказанное производит большое впечатление на аудиторию и в какой-то степени обескураживает даже Бурмона. Поднятая правая рука Нея тяжело падает, демонстрируя его полную подавленность. Искренность тона усиливает эффект и позволяет увеличить убедительность формальных возражений, что всё больше смущает Бурмона. Последний упоминает о большом наполеоновском орле [118] оказавшемся на груди Нея через полчаса после чтения обращения, что свидетельствует о предварительном замысле. Ведь если эту награду маршал привёз с собой, значит, он с самого начала собирался служить Императору, а не королю.

— Ваше утверждение, что я заранее готовился к предательству — не что иное, как клевета, генерал, — искренне возмущается Ней. И действительно, приведённое по этому поводу свидетельство его ювелира подтверждает, что в Лон-ле-Сонье он не имел возможности украсить себя знаком Большого орла. Попытка Бурмона провалилась. Вмешательство генерального прокурора и требования нескольких пэров освобождают его от необходимости продолжать проигранную дуэль.

Вечером после этого заседания, которое, как представляется маршалу, закончилось в его пользу, он видится со своими сыновьями и даже играет с младшим. Он с нетерпением ждёт Эгле. Маршалу разрешено свидание с женой и адвокатами без посторонних. Этой возможностью Ней обязан лично Людовику XVIII. «Я слишком хорошо помню о моём несчастном брате [119] , поэтому не хочу лишать супругу маршала этого утешения», — доверительно говорил король. Эгле не может поверить в неотвратимый исход процесса и взывает к милосердию пэров, которых встречает в коридорах Люксембургского дворца или которых посещает, если того позволяет степень их знакомства. «Вы ведь хорошо знаете маршала, — с мольбой обращается она к господину д’Оссонвилю, — вам известно, что, несмотря на его храбрость и все его победы, по сути, он остаётся слабым человеком, ребёнком. Он не отдавал себе отчёта в том, что делал. Вы ведь понимаете это, не так ли?» {430}

5 декабря, около 10 часов утра, Ней снова появляется в зале заседаний. Один из сопровождавших его охранников поскользнулся на мраморном полу коридора, чем вызвал нервный смех своего товарища. Эта вспышка веселья поразила маршала. Главным предметом обсуждения в тот день явилось важное юридическое положение, в дебатах принял участие маршал Даву в роли свидетеля защиты. Адвокаты Нея ожидают от победителя битвы при Ауэрштедте, официального лица, подписавшего вместе с союзниками конвенцию 3 июля, подтверждение того факта, что статья 12-я этого документа защищает маршала Нея. К сожалению защиты, генеральный прокурор отвергает эту возможность, запрещая любое упоминание 12-й статьи. Через много лет после процесса некоторые авторы строго осудят адвокатов Нея, полагая, что, «вместо того чтобы цепляться за частности и пытаться затормозить ход разбирательства, как будто речь шла о банальном гражданском иске, следовало строить защиту на героических заслугах обвиняемого».{431} Действительно, в Палате было несколько пэров, служивших в свое время Империи, и даже среди самых яростных роялистов можно найти людей, далеко не бесчувственных к военной славе, но факт государственной измены был слишком очевиден. И здесь редингот, в котором Ней спасал отступающие из русского ада войска, ничего не мог изменить.