Чтение онлайн

Меня затошнило от этой ясности. Я снова открыл рамку, поднёс к лицу — в глубине отразился мальчик лет семи с фонариком под одеялом. Он шевельнул губами, и я прочитал: «Папа, включи…» — и дальше — тишина, съеденная шипением камеры.

— Не подходи, — сказал я мальчику шёпотом. — Пожалуйста.

Он кивнул и погас, как лампочка.

Снаружи — если «снаружи» ещё что-то значило — мимо проплыла табличка. Без цвета, без букв. Чистая доска в чистой пустоте. Я поймал себя на желании наклониться и мелом написать на ней хоть что-то — «Я здесь», «Не влезай, убьёт», «Повтор дубля три». Но мел в кармане оказался серым прахом.

В бардачке тихо зашелестело. Я заглянул — дневник сам собой перелистнулся на чистую страницу. Чернила выходили на свет без моего участия:

«Если забудешь — это шанс. Если вспомнишь — это петля. Не выбирай память, выбирай выход.»

— Какой выход? — спросил я у пустоты. — Где он, если даже дверь — зеркало?

Ольга подняла на меня глаза. В них снова был цвет — едва уловимый серо-зелёный, как у стеклянной бутылки, которая пережила два пожара. Она вытянула руку, коснулась моего виска — холодом, аккуратно — и произнесла одно-единственное слово, тоже по-русски:

— Позже.

— Мне нужен сейчас, — упрямился я.

Она пожала плечами, и её плечи едва заметно крохнули, как лёд на реке. Прежний язык вернулся, и в нём я вдруг услышал ритм, как в детской считалке, только сыгранной задом наперёд.

Я положил камеру на приборку. Снег на экране вдруг сменился гладью. Не картиной — ровной, безликой поверхностью, как у пруда в январе. Я наклонился — и понял, что смотрю не в монитор, а в ещё одно зеркало. В нём у меня не было лица. Только контур.

— Ладно, — сказал я, как говорят перед прыжком с моста, — допустим. Я — между. Камера — снег. Рамка — дверь. Ты — холод. Имя — чужое. Что дальше?

Она медленно наклонилась, коснулась лбом моего лба. От холода у меня звенели зубы. Она сказала три слова — на своём, но так, что я понял:

— Не. Спеши. Помнить.

Я закрыл глаза — не от страха, от переизбытка белого. Когда открыл, из мира исчезли даже тени. В такой пустоте легче поверить в любую форму, которую предложат.

И где-то очень близко, уже не в радио и не в диктофоне, прозвучало привычное, как удар метронома:

— Проснись.

— Позже, — ответил я в никуда. — Сначала — вспомнить, как не помнить.

Ольга кивнула — и, клянусь, это был единственный раз, когда она улыбнулась без холода. Совсем на миг. Как вспышка лампы в тёмной проявочной.

Белый шум заполнил всё — уши, лёгкие, щели между зубами. Даже собственные мысли шуршали, как снег по стеклу. Я попробовал зацепиться за имя и понял, что в голове пусто, как на чистой кассете: место есть, записи нет.

— …к…р… — выдавил я и понял, что говорю не по-русски, а просто ломаю воздух.

Ольга что-то ответила своим вывернутым языком. Слова шли задом-наперед, скобками, и только в конце выпало короткое, понятное:

— Жди.

— Не умею, — сказал я и сам удивился: голос ещё мой, а имя — уже нет.

Камера не сдавалась — показывала ровный снег, идеальную пустоту. На миг в ряби всплыло что-то круглое, как печать, — ноль, — и тут же растворилось.

Я достал пустую рамку. Внутри лежало зеркало, но стекло было не плоским — глубина, как вода в колодце. В отражении — контур меня. Без лица. Я провёл пальцами по краю, и трещина побежала по раме, тонкая, как волос, складываясь в знакомую цифру: 0.

— Кто я? — спросил я у рамки.

Отражение пожал плечами.

Я вытащил из бардачка ручку — она тоже стала чёрно-белой — и на ладони попытался написать хоть что-то. Палец вывел М — буква тут же съехала, распалась на два тонких кружка и полоску. Всё возвращалось в нули.

— Хорошо, — сказал я пустоте. — Буду нулём. Хоть честно.

Ольга легонько коснулась моего виска. Губы — лёд. От холода у меня дрогнули веки, будто кто-то щёлкнул выключателем. Я понял, что после её поцелуя забываю быстрее — как будто объём памяти уменьшили до вмещающего кадра.

— Пожалуйста, — прошептал я. — Не сейчас.

Она отстранилась и — впервые за всё время — произнесла без чужого акцента:

— Скоро.

Снаружи вместо дороги — белая плёнка. Но в этой пустоте начали проявляться знакомые пятна, как на фотографии в проявочной. Сначала — километровый столб. На нём мигала цифра. 93 -> 39 -> 0. Потом — обвод «Волги», гладкий, как контур в карандаше. Потом — тонкие кружки мелом прямо по асфальту. Сами. Без руки. Я знал, как они рисуются, хотя не помнил — кем.

Я включил мотор. Звук был без цвета, но держал форму — как линия на кардиограмме. Машина послушно скользнула вперёд по белому листу. Руль под руками — сухой, без крови, без прошлого. Только круг. Круги — везде.

— Куда? — спросил я, но вопрос был детский.

Ольга показала на рамку. Я поднял её к лобовому. И зеркало, вместо моего лица, показало дорогу чуть дальше, чем видели глаза: в тумане, в чёрно-белом, как в фильме, вырастал силуэт разбитой «Волги». Всё точно. Даже трещина на стекле — круглая, как ноль.

— Это впереди? — спросил я.

— Да, — сказала она на своём. И я понял.

Камера продолжала шуметь. Я нажал «Rec» просто чтобы уцепиться за ритуал. На экране по снегу поползли полоски, сложились в строчку — не буквы, а чужая метка, как царапина: 23.09.93. И сразу — обратно в белое.

Имя снова попыталось всплыть. Я поймал его, как мяч в бассейне, — скользящий, чужой. М… ар… — сорвалось. Не удержал.

— Если я забуду всё, — сказал я Ольге, — кто поведёт?

Она ответила длинно и холодно, но в середине фразы вспыхнуло русское, как лампа в тамбуре:

— Я.

— Ты? — Я криво улыбнулся. — А ты кто?

Она задумалась на долю секунды. Снежный язык в её устах зазвучал мягче, и из него вытаяли ещё два понятных слова:

— Твой проводник.

— В ад или из ада? — не удержался я.

Она не ответила. Вместо ответа — снова коснулась губ. Лёд. Вены скрутило тонкими узлами, которые тут же превратились в нули и развязались сами.

— Ладно, — сказал я. — Снимаем дубль без имени.

Я повёл машину. Мир вокруг окончательно стал двухцветным — чёрные стволы, белые поля. Ни одного оттенка. Даже страх — серый. Даже шутки — серые. Только цифры на столбах то появлялись, то исчезали, и каждый раз, когда я моргал, где-то на грани зрения вспыхивала надпись НЕ ПОДХОДИ. Я моргал реже.