Чтение онлайн

— Если я войду, — сказал я, — я перестану быть им? Теми всеми?

Голос отца ответил без паузы:

— Ты перестанешь быть «всеми», чтобы снова стать собой.

— Больно будет? — спросил я рефлекторно.

— Будет правда, — сказал он.

Я глубоко вдохнул. Руки мои — мои — лежали на стекле. Тени за спиной сошлись и перестали спорить. Плёночные кадры под подошвами перестали хрустеть — будто их кто-то аккуратно собрал. В коридоре стало слышно только одно — тиканье часов. Я не видел их, но знал: стрелки больше не бегут назад.

— Тогда идём, — сказал я. — Но — без камеры.

Аня кивнула. Я сделал шаг — сквозь. Стекло стало тёплым, как ладонь Ольги в тот единственный момент, когда она не была холодной. И коридор позади сжал плечами, как прощаясь.

Передо мной распахнулся двор, мокрый, настоящий. Я ступил — пятка за пяткой — и впервые за долгое время не услышал ни трещка, ни шипения, ни дикторского «авария». Только дождь, который шёл тихо и ровно, не обещая ничего кроме себя.

За спиной, там, где осталась рама, ветер легонько качнул стекло. И вместе с ветром донеслось последнее эхо:

— Сынок… молодец.

Я не обернулся.

Двор был не декорацией — на удивление простым. Низкие дома без занавесок, песочница с перевёрнутым ведёрком, качели, которые скрипят сами от привычки, лужи, в которых отражается небо без участия мистики. Запах мокрой земли успокаивал так же надёжно, как детское одеяло. Я постоял, прислушался — и впервые за долгое время услышал ничего лишнего: ни дикторского «авария», ни шороха плёнки, ни шепота «не включай». Только дождь.

Аня шагнула из рамки так, будто ступила через невидимую порожку. Зонт держала не над собой — над мной. Маленькая, серьёзная, и в её серьёзности не было трагедии — была работа. Она кивнула в сторону дорожки, где мелом были обведены круги, один в другой, как в упражнении на внимательность.

— По ним? — спросил я.

— По ним, — подтвердила. — Но не все.

Круги отличались оттенком белого — где-то мел синий, где-то серый, где-то почти прозрачный. Я сделал шаг и заметил: в каждой луже — кадр, как в кювете для проявки. В одной — я за рулём. В другой — палата. В третьей — пустой стол и лампа. Я инстинктивно отдёрнул ногу, чтобы ничему не мешать.

— Можно наступать, — сказала Аня. — Они уже проявились. Просто не задерживайся.

Я ступил в лужу с качелями — вода отразила меня ребёнком, раскачивающимся так яростно, что мама ругает. Надпись на краю горизонта была моей рукой: «ПРОСНИСЬ». Я усмехнулся: какой же назойливый режиссёр мне попался.

— А ты кто, Аня? — спросил я, продолжая идти по кругам. — Персонаж? Часть меня? Ангел в жилетке дорожной службы?

Она подумала по-взрослому долго, как умеют только дети.

— Я — кадр, который не захотел быть концом, — сказала наконец. — И остался паузой между дублями.

— Красивая должность, — сказал я. — С оплатой?

— С зонтом, — ответила и чуть наклонила купол, чтобы капля попала мне на нос. Я рассмеялся — нормально, без хрипа, как оказывается, ещё умею.

Слева, там, где за спиной остался коридор, что-то звякнуло. Я обернулся — и увидел, как зеркала, одно за другим, съёживаются до размеров ладони, как диафрагмы, и гаснут. На их место — лишь мокрые стены. В последнем на миг вспыхнул нулевой круг, как печать. Я машинально достал мел из кармана — не помнил, как он туда попал — и нарисовал на стене такой же. Печатка получилась неровная, зато моя. Зеркало под ней больше не шевельнулось.

— Не оглядывайся, — мягко сказала Аня. — Иначе они снова начнут говорить.

— Они уже достаточно наговорили, — кивнул я.

Мы вышли к невысокой кирпичной пристройке с вывеской, от которой осталось два слова: КИНО ЗАЛ. Краска облупилась, стекло в двери запотело изнутри, будто там кто-то дышит. На табличке мелом было выведено: «СЕАНС 21:00 — ПОСЛЕДНЯЯ ПЛЁНКА». Чуть ниже — указатель временем: стрелки нарисованы наспех и по кругу всегда показывают 9:30.

— Вот оно и началось, — сказал я. — Афиша из моей головы.

— Здесь ты смотришь, — поправила Аня. — А там — выбираешь.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, — она покачала зонтом. — Смотреть — значит помнить. Выбирать — значит жить.

Я подошёл ближе. За мутным стеклом угадывался зал — ряды стульев, пыль, луч лампы, готовой вспыхнуть. Но дверь не поддавалась: ручка крутилась и срывалась, как у старого сейфа.

— Ещё рано, — сказала Аня. — У сеанса есть время, у выбора — нет. Его делаешь теперь.

Дождь стал крупнее. Вода стекала с купола зонта — и каждая капля, падая в лужу, растворяла маленький кадр внутри, превращая его в чистый круг. Я вдруг понял: эти кадры больше не нуждаются во мне. Их можно отпустить. Они не исчезали — становились частью дождя.

— Сынок, хватит бегать, — снова сказал голос отца. Но в нём не было приказа — только усталое счастье, мелководье после бури. — Иди.

— Иду, — спокойно ответил я и впервые заметил, что тени у моих ног — одна. Никаких расколов, никаких задержек. Просто я.

Мы с Аней прошли вдоль фасада. На бетонной тумбе кто-то оставил проектор — маленький, переносной, как из школьного кабинета. Он был накрыт брезентом, но лампа внутри тёпло пульсировала. Рядом — короб с плёнками. На крышке: «Архив. М.Г.» Я взял короб — лёгкий, как пустой — и почувствовал, как пальцы отвыкают от этой тяжести.

— Не сейчас, — сказала Аня. — Сначала — без камеры. Помнишь?

— Помню, — кивнул я и поставил короб на место. — Значит, так: кино потом, жизнь — теперь.

Она улыбнулась — не детски, а соучастно: как улыбаются профессионалы друг другу на площадке. Потом серьёзно посмотрела наверх. Там, где конец крыши обрывался в серое небо, на мгновение вспыхнула тонкая радуга — почти невидимая, как ошибка проявки. И тут же погасла.

— Ты всё равно кинул подсказку, — сказал я. — Как сценарист, который любуется собой.

— Это дождь, — пожала плечами Аня. — Он любит повторяться.

Мы вернулись к дорожке из кругов. Последние два были смешными: один — совсем маленький, как пуговица; другой — огромный, на полдвора. Выбор казался детским, и в этом была его честность.

— Какой? — спросил я.

— Тот, в который страшнее, — сказала Аня. — Там — жизнь.

Я посмотрел на большой круг. В нём колыхалась лужа — и отражение не послушалось меня: вместо моего лица я увидел двор — уже без зеркал, без табличек, без стрелок. Люк во дворе был круглым и открытым, вода стекала в него, как в ноль. Где-то хлопнула дверь, кто-то позвал кота. Стало так просто, что даже неловко.

— Страшно, — честно сказал я. — Страшно, что будет… обычно.

— Это и есть самый смелый выбор, — сказала Аня и сунула мне в ладонь мел. — Чтобы, если что, помнил собственный круг.

— Ты идёшь со мной? — спросил я, и сам удивился, насколько детским получился голос.

Она покачала головой.

— Я — пауза, помнишь? А пауза идёт только до первого звука.

— Тогда — спасибо, — сказал я. — За то, что не дала сыграть плохой финал.

— Финалы бывают только в кино, — ответила Аня. — А у жизни — следующие сцены.