Чтение онлайн

— Мы вообще-то… — я запнулся, глотая пыль и страх. Объяснять, что мы ищем Ноль, было бы то же самое, что рассказывать глухому о тишине. Слова терялись в этом искаженном пространстве.

— В «Прогресс-9» ездили? — он кивнул на серое здание вдалеке, похожее на могильный камень, который забыли закопать. Оно маячило на горизонте, как рана на теле земли.

Я кивнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

— Тогда всё ясно. Садитесь, пока дорога вас не съела. Она здесь прожорлива. Особенно для таких, как вы.

Он назвался Геной. Сел я — и сиденье подо мной пискнуло, будто живое. Кожа на нём была потрескавшейся, холодной на ощупь. Из магнитолы зашипели «Белые розы» — плёнка, шорох, голос из глубин времени, пропитанный тоской и дешёвым одеколоном. Пахло гарью, перекисью и чем-то ещё. Чем-то сладким, как тление.

— Только не засыпайте, — сказал Гена, поворачивая ключ. Двигатель завёлся с натугой, как старый человек, поднимающийся по лестнице. — Проснётесь не в том году. Или не проснётесь вовсе. Тут как повезёт. Бывает, просыпаются в девяносто третьем. А бывает — вообще не просыпаются. Остаются тут. Как тени.

— А вы в каком? — спросил я, стараясь не смотреть на его руки. Они лежали на руле неподвижно, как мёртвые птицы.

— Я? В ожидании конца света, — ответил он, будто констатировал диагноз. — А по бумагам — девяносто первый. Август. Вот-вот один мужик полезет на танк. А дальше — сами знаете. Пиздец. Как всегда.

Ольга устроилась напротив, как на допросе. Смотрела в лоб. Её зелёные глаза, казалось, пронзали его насквозь, читая мысли, которых у него, возможно, уже не осталось. Его глаза в зеркале уставились прямо на неё. Карый — с любопытством, мутно-голубой — с тоской.

— А вы, девушка, откуда будете?

— Из эксперимента, — отрезала она. Голос был ровным, стальным, без единой нотки сомнения. Как доклад на конференции, где обсуждают судьбу мира.

— Понимаю, — фыркнул он. — Тут каждая вторая такая. Одна бабка вот всё молилась на пустое сиденье. Внук у неё там умер. Год назад. А она — будто он всё ещё с ней. Сидит вот тут. — Он кивнул на место рядом со мной. — Говорит с ним. Иногда смеётся. Страшно, честное слово.

Я сглотнул, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Пустое сиденье рядом вдруг показалось опасным.

— А вы кого подвозили… необычного? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он замолчал. Машина неслась вперёд, срываясь с колеи на колею, только голос Заволокина надрывался из колонок, как заезженная пластинка из чужого похоронного видео. За окном мелькали деревья, скрюченные, как старые люди, и покосившиеся столбы с проводами, похожими на паутину гигантского паука.

Вдруг — тормоза. Машина дёрнулась, как раненое животное. Гена разворачивается. Его зрачки вытянулись — вертикальные, кошачьи. Они сверлили меня, будто видели что-то внутри, чего не видел я сам.

— Был у меня пассажир, — начал он, и голос его стал ниже, как из подземелья. — В девяносто первом. С камерой. Как у тебя. Чёрный, такой. Большой. Снимал всё подряд. Дорогу. Небо. Меня. Потом говорит: «Если увидишь круг — тормози».

— И? — я почти не дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я тормознул. Под Вышним Волочком. Он вышел. А тень осталась. Сидит вот тут, — он ткнул пальцем в пустое место на заднем сиденье. — До сих пор. Иногда шевелится. Иногда что-то шепчет. Не разобрать что. С тех пор и еду. Не останавливаюсь.

— Что значит — с тех пор? — спросила Ольга. Её голос был как сталь.

— Не останавливаюсь беспричинно. Только если кого надо подобрать. Как вас. — Он посмотрел на меня в зеркало. Но зеркала-то не было. Только голые кронштейны, торчащие, как сломанные пальцы.

— А зеркало куда? — спросил я, стараясь не дрожать.

— Снял, — буркнул он, снова трогаясь. Машина рванула с места, бросив нас вперёд. — Оно говорило. А мне хватило. Говорило правду. Слишком много правды. Однажды показало мне… меня. Только старого. Очень старого. Седого. С пустыми глазами. И улыбалось. Так же, как сейчас.

Я посмотрел на номерной знак. 93–93 МО. Зеркало. Год аварии. Ох, чёрт. Ох, чёрт-чёрт-чёрт. Билет в кармане вдруг стал горячим, как уголь.

Машина ехала сама. Руль не двигался в его руках. Мы не ехали — мы плыли по чёрной плёнке, где время было иллюзией. Часы на панели сходили с ума. Цифры скачали: 04:30, 19:45, 03:03, 23:09, 1993. Стрелки крутились, как бешеные белки в колесе.

— А тот пассажир?.. — начал я, но Ольга уже сжала подлокотник так, что кожа на костяшках побелела.

— Он исчез, — сказал Гена. — Но его тень осталась. И камера. Она иногда включается сама. Снимает пустоту. А потом показывает… кадры. Из других времён. Из других мест. Где-то горит. Где-то кричат. Где-то… улыбаются.

Салон пах плесенью, старой кровью и… чем-то сладким. Как перезрелые фрукты, которые начали гнить. На панели — икона Николая Чудотворца. В её стекле зияла трещина, из которой сочилась темнота, как кровь из раны. Казалось, если присмотреться, в этой трещине что-то движется. Что-то живое и голодное.

Гена поворачивает голову — на сто восемьдесят градусов. Его тело остаётся неподвижным. Хруст костей — как треск льда в морозной тишине. Звук был громче, чем тормоза.

— Ты, Марк, до жути похож на одного парня, — прошептал он, и его голос был как шелест сухих листьев. — Очень похож.

— С камерой? — голос чужой, словно я не я. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он кивнул. Голова вернулась на место с мокрым щелчком.

— Только он шутил. До поры. А потом — перестал.

— Почему? — спросила Ольга. Впервые в её голосе прозвучала не сталь, а что-то другое. Что-то похожее на страх.

— Начал понимать, — прошептал Гена. Его глаза снова стали обычными, но в них остался след ужаса, как на дне высохшего колодца. — А это страшнее всего. Понимать. Видеть нити. Видеть, как всё связано. Видеть… Ноль.

Я смотрел в окно. Мимо проносились «Волги», «Жигули», старые автобусы с облупившейся краской. Ни одной иномарки. Ни одного логотипа XXI века. Ни одного современного здания. Только эхо эпохи, которая не желала умирать и тащила нас за собой в свою могилу. Деревья скрючивались в изломанных позах, словно в немом крике.