Чтение онлайн

Радио затрещало. Голос диктора сменился на шёпот, знакомый до боли, как собственный голос в голове:

«Ты уже здесь. Ты всегда был здесь».

Ольга замирает. Её глаза становятся абсолютно чёрными. Без зрачков. Без отражения. Как два куска обсидиана, впитавшие весь свет.

Гена тормозит. Его лицо начинает таять. Черты плывут, сливаются в бесформенную массу, как воск у огня. Он оборачивается — слишком быстро. Лицо будто отлито из воска, который начинают плавить.

— Слушай, — прохрипел он, голос булькал, как в болоте, — если увидишь себя на обочине — не останавливайся. У тебя ведь ещё нет круга?

— Какого круга? — я вцепился в сиденье так, что пальцы онемели. Холодный пот стекал по виску.

— Узнаешь. Все узнают, — он улыбнулся неестественно широко. Губы растянулись до ушей, обнажая десны. — Только всегда слишком поздно. Круг находит тебя. Когда ты готов. Когда ты… понял.

За окном мелькнул знакомый силуэт — знак. Чёрный круг на белом фоне. Тот самый, что я видел в граффити у «Прогресса». Как на билете, что привёл нас сюда. Как на номере машины. Круг замкнулся.

И тут я понял:

Мы всё ещё стоим на обочине. Моя «девятка» дымится за спиной. Ольга стоит рядом, пыль оседает на её ветровке. «Москвич» — это отголосок. Он никогда не подъезжал. Он был лишь отражением в разбитом зеркале, которого не существовало. Гена — это голос в моей голове. Его истории, его страхи, его предупреждения — это мои собственные страхи, порожденные этим проклятым местом. А Ольга рядом — тень. Тень из 1993-го. Тень эксперимента. Тень, которая привела меня сюда.

Реальность не движется. Дорога — просто фон. Как плёнка, зацикленная в старом проекторе. Мы застряли в кадре. В моменте между «было» и «будет». В точке, где время свернулось в кольцо.

И где-то очень близко, за тонкой мембраной между «сейчас» и «никогда», что-то огромное, голодное и древнее… улыбается. Улыбается так же, как Гена. Так же, как лицо в зеркале без отражения.

И в этой улыбке — всё. И конец, и начало. И Ноль.

Заброшенная детская площадка выглядела как декорации к фильму, который заканчивается чьим-то исчезновением. Ржавая карусель, похожая на пасть доисторического зверя, застыла под углом, словно замерла в предсмертной агонии. Перевернутая качеля раскачивалась без ветра, издавая скрип, который не совпадал с движением воздуха — будто кто-то невидимый всё ещё качался. Песок под ногами был серым, как пепел, и слишком плотным, словно давно никто не ступал сюда живым.

— Не место для прогулки, — буркнул я, поправляя ремень рюкзака, где лежала камера. Каждая клеточка тела протестовала против этого места.

— Это важно, — сказала Ольга, её голос был непроницаем, как лёд на озере. Она указала вперёд пальцем, который чуть дрожал. — Смотри.

На вершине ржавой, облезлой горки сидела девочка. Маленькая, лет десяти, в простом платьице цвета выцветшей лаванды. Рядом с ней, вонзившись в асфальт, лежал красный зонт. Не просто лежал — он стоял вертикально, как вкопанный, будто его воткнула невидимая рука. Девочка смотрела прямо на нас. Не с детским любопытством, а с глубокой, усталой серьёзностью, которой не должно быть в таких глазах.

Я замер, почувствовав, как холодок пробежал по спине. Пальцы непроизвольно сжали камеру.

— Она… живая? — спросил я шёпотом, боясь спугнуть видение.

— Пока да, — ответила Ольга так, будто это было временным состоянием, не более.

Мы подошли ближе. Песок хрустел под ногами слишком громко. Девочка спрыгнула с горки — движения её были чересчур чёткими, быстрыми, лишёнными детской неуклюжести. Она приземлилась бесшумно.

— Вы долго шли, — сказала она. Голос был тихим, но отчётливым, словно эхо отдавался в пустоте вокруг.

— Кто ты? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Аня. Отвезёшь меня домой? — Она смотрела на меня с безнадёжной надеждой.

— Где ты живёшь? — спросил я, оглядываясь. Только старые деревья, кривые и молчаливые.

— В посёлке. Его больше нет. — Она кивнула в сторону, где виднелись лишь очертания разрушенных домов на холме.

— Но мы можем сделать вид. Как будто он есть.

Я посмотрел на Ольгу, ища поддержки, объяснения. Та кивнула, её глаза были тёмными, как бездонные колодцы.

— Она не из сейчас, — тихо пояснила Ольга, глядя не на девочку, а сквозь неё. — Но и не из тогда. Она из между. Из зазеркалья между реальностями.

Красный зонт. Он всплыл в памяти, как пузырёк в мутной, стоячей воде. Толпа на вокзале. Шум, гудки, запах мокрых пальто. Я — маленький, лет пяти, крепко держу мамину руку. Потом рука выскользнула. Я потерял её из виду в мелькающих ногах. Паника. И вдруг я увидел её — уходит с зонтом. Красным. Я побежал, крича: «Мама! Мама!». Лёгкие горели. Я догнал, дёрнул за рукав плаща… И обомлел. Это была не она. Лицо незнакомое, испуганное. Женщина отшатнулась. Я стоял один посреди зала, а красный зонт удалялся, превращаясь в маленькую точку.

Аня тем временем качалась на качелях. Раскачивалась всё выше и выше, почти до горизонтального положения, и пела. Мелодия была странно знакомой, но я не мог вспомнить, откуда. И вдруг до меня дошло: эта песня! Она вышла лишь в середине нулевых! Я слышал её по радио, когда уже был подростком.

— Ты ведь сказала, что из семидесятых? — спросил я, подходя ближе. Качели скрипели в такт её пению.

— Да, — ответила Аня, не переставая качаться. Её лицо было спокойным.

— Но эта песня вышла через тридцать лет! После твоего времени! — почти выкрикнул я.

Она покачала головой, волосы развевались, хотя ветра не было.

— Здесь всё выходит раньше. Или позже. Смотря кто смотрит. И с какой стороны.

Внезапно она остановила качели резко, как по команде. Сдёрнула с шеи простой медальон на тонкой цепочке. Открыла его. Внутри было пожелтевшее фото молодой женщины. Я присмотрелся… и узнал лицо. Не черты, а именно выражение глаз. Глаза. Те самые глаза, что смотрели на меня сейчас из лица Ольги. Глубокие, печальные, знающие что-то, что мне не дано.

Реальность вокруг начала казаться хрупкой, как тонкое стекло. Я решил проверить её, достал навигатор — экран был чёрным. Ни одной полоски сигнала. Достал телефон — на экране горели ледяные нули: 00:00. Дата была сброшена до 01.01.1980. Как будто время здесь просто перестало считать, утратило смысл.

Аня подошла совсем близко. В её глазах не было ничего детского — только древняя усталость.

— Не бойся, — прошептала она. Её дыхание было холодным, как затхлый воздух заброшенного подвала. — Это только сон. Очень длинный сон.