Чтение онлайн

Итак, Лютер столкнулся с загадкой. Почему все эти века Церковь ставила Аристотеля почти что наравне с Писанием? Зачем учила, будто человеческий разум способен на то, что ему явно не по силам? Ответ на этот важнейший вопрос занял у Лютера еще несколько лет.

В мире, где мы почти повсеместно ассоциируем Библию с Церковью, а Церковь с Библией, трудно вообразить себе эпоху, когда между тем и этим не было почти никакой связи. Столь резкая перемена – еще одно свидетельство неизмеримого влияния, оказанного Лютером на историю. Однако сам Лютер не раз повторял, что в ранние его монашеские годы изучение Библии как таковой было делом почти неслыханным. Разумеется, в тогдашней Церкви экземпляры Библии не лежали на скамьях, и средние миряне почти не представляли, о чем идет речь в этой книге – более того, едва ли четко понимали даже, что речь идет об одной книге. Во время церковных служб они слушали отрывки из Библии, читаемые по-латыни: но мысль, что где-то есть книга, в которой все эти тексты собраны вместе, оставалась чуждой для них даже через десятки лет после появления первых печатных Библий Гутенберга. Это не значит, что монахи были незнакомы с содержанием и учением Библии; однако и до них это содержание доходило, просеянное сквозь сито Церкви, клочками и обрывками, и редко случалось им задумываться о том, что все эти разнородные тексты составляют единое целое. Например, монахи и студенты-богословы читали комментарии Дунса Скота или «Сентенции» Петра Ломбардского, посвященные в основном библейским текстам. Однако представление о Библии как о целостном тексте эти комментарии, скорее, затемняли. Практически никому Церковь не доверяла читать Библию самостоятельно и целиком; и монахи, и священники, и даже ученые богословы, как правило, всегда оставались от нее в нескольких шагах. Однако новое интеллектуальное движение, гуманизм, подчеркивающее важность чтения оригиналов (латинских, греческих, древнееврейских) как Библии, так и иной древней литературы, уже поднимало голову и бросало вызов схоластике и ее взгляду на Библию, укоренившемуся в течение веков.

Учитывая атмосферу того времени, а также высокую цену книг, тем более таких огромных – легко догадаться, что доступных для чтения Библий было попросту очень мало. Однако в то время, когда Лютер поступил в монастырь, там действовало важное правило: одной из книг, которые разрешалось читать послушникам, была как раз Библия. Мы знаем, что, вступив в монастырь, Лютер немедленно получил на руки Библию в красном кожаном переплете – которую вспоминал и много лет спустя. К книге этой он, как видно, отнесся предельно серьезно – не просто читал ее, но изучил вдоль и поперек, почти что выучил наизусть. Он читал ее снова и снова, пока Библия не сделалась знакома ему как свои пять пальцев – занятие для того времени очень необычное. Разумеется, это оказало прямое влияние на будущие события его жизни, да и на будущее человечества. Что именно побудило его к столь интенсивному изучению Библии, мы не знаем; но, судя по всему, львиная доля ответственности за эту одержимость Библией лежит на Anfechtungen. В слове – и прежде всего, разумеется, в слове Божием – Лютер отчаянно искал ответа на мучающие его вопросы, на те проблемы, что, по сути, и привели его в монастырь. Уже в университете, изучая философию, он испытал на себе мощное влияние гуманизма – и был уверен, что, обратившись к первоисточнику, непременно найдет там ответы на свои вопросы, если их вообще можно найти. Охваченный отчаянием, стремился он к ответам, как жаждущий стремится к источнику вод. И, когда вожделенный первоисточник наконец попал к нему в руки – подобно ученому перед микроскопом, ищущему лекарство от смертельной болезни, угрожающей и ему самому, Лютер уже не мог оторвать от него глаз. То, что содержится в Библии, было для него неизмеримо важнее всего, что содержится вне ее.

В отличие от Лютера, читавшего Библию страстно, запоем, другие монахи – по его рассказам – читали Писание мало или пренебрегали им вовсе. Именно одержимость Лютера Библией и отличное знание ее привлекли к нему внимание Штаупица [50] . Как Лютер своей жаждой читать и понимать Библию выделялся среди монахов своего монастыря – почти так же выделялся и Штаупиц среди богословов своего времени.

Как ни странно, когда послушник становился монахом, Библию у него отбирали. Теперь он должен был ограничить свой круг чтения сочинениями схоластов – по крайней мере у себя в келье. По-видимому, после пострижения Лютеру позволено было читать Библию лишь во время занятий в монастырской библиотеке. Однако Лютер считал для себя необходимым читать именно Библию – именно в ней он надеялся найти ответы на свои вопросы; комментарии схоластов мало ему в этом помогали. Они не проясняли, а затемняли ситуацию и лишь ухудшали его состояние.

Во времена Лютера толкование Библии было безнадежно затемнено формальным и изощренно-искусственным схоластическим подходом, который для такого человека, как Лютер – живого ума, активно ищущего истину, – должен был казаться невыносимым. Однако таков был обычай того времени: любой библейский отрывок первым делом укладывали на прокрустово ложе схоластических толкований и рассекали на четыре части. Как говаривал Марк Твен, чтобы понять, как устроена шутка, надо ее убить – здесь так же «убивали» Библию. Схоласты знали четыре способа толкования текста: первый – буквальный его смысл, второй – топологический, третий – аллегорический, четвертый – анагогический. Например, для псалмов – которые Лютер читал и пел каждый день во время молитвы – буквальный смысл всегда понимался как христологический. Топологический – значение текста для человечества; под этим чаще всего понималось его нравственное истолкование. Аллегорический смысл относился к Церкви, а анагогический связывал текст с библейскими «последними временами». О том, как сложился этот странный способ читать Библию, мы сейчас рассказывать не будем; важно то, что из-за него студенты вынуждены были изобретать очевидно неверные толкования, что он был тяжел, утомителен и, главное, ничуть не помогал Лютеру – или кому-то еще – найти в словах или за словами Библии Бога. Однако именно так христиане читали Библию много лет, – и, конечно, не безвестному молодому монаху было опровергать эту сложившуюся традицию. Но можно представить себе раздражение и досаду Лютера, сыгравшие важную роль в его богословском пути.

Было и другое, заставлявшее Лютера задумываться о том, что, возможно, он – или Церковь – упускает что-то важное. Например, во время пребывания в Эрфуртском монастыре Лютер однажды наткнулся на проповеди Яна Гуса. Любопытно, что проповеди известного еретика монахам, как видно, никто читать не запрещал – но, так или иначе, Лютер их прочел. Мы знаем, что при этом он немало – и неприятно – удивлялся тому, что Гус был объявлен еретиком и сожжен. Однако пока он был не готов говорить об этом открыто или даже с кем-то обсуждать. Пока Лютер хотел только одного: быть смиренным послушным монахом, доверять суждению Церкви. А если его видение расходилось со взглядами Церкви, он говорил себе: должно быть, я чего-то не понимаю, но со временем пойму.

Свои занятия в монастыре Лютер начал летом 1507 года; однако уже осенью 1508 года Штаупиц отправил его в Виттенберг. Обычно монах проводил в своем монастыре всю жизнь – должно быть, того же ожидал и Лютер; но Штаупиц, генеральный викарий ордена, обладал правом посылать монахов туда, где они ему требовались – и сейчас Лютер потребовался ему в Виттенберге. Не предполагалось, что Лютер останется там надолго. И в самом деле, в тот раз он прожил там всего год. Мы знаем, что со временем он вернется в Виттенберг и уже никогда его не покинет; но в 1508 году, отправляясь туда впервые по приказу Штаупица, Лютер ничего подобного еще не предполагал. Возможно, Штаупиц послал его в другой город, видя, что борьба Лютера с грехом лишь изнуряет его, не принося успехов, и полагая, что смена обстановки пойдет ему на пользу. А может быть, имелся у него и далеко идущий план со временем перевести Лютера в Виттенберг насовсем. Штаупиц был там деканом богословского факультета – и, вполне возможно, полагал, что Лютер станет украшением его преподавательского состава.

За год в Виттенберге Лютер многого достиг. Уже 9 марта 1509 года он получил первую свою богословскую степень – бакалавра теологии; и той же осенью сдал экзамен на вторую богословскую степень – бакалавриат по «Сентенциям» Петра Ломбардского, важнейшему и общепризнанному учебнику богословия средневековой Европы. Разумеется, изучал Лютер и Дунса Скота, и Фому Аквинского, и последнего укорял за «чрезвычайную пространность рассуждений» [51] . Там же, в Виттенберге, Лютер впервые принял участие в академической дискуссии – диспутации, как это тогда называлось – о догматических принципах. Лютер выступал против широко распространенного убеждения, что богословские идеи нужно просто принимать на веру, без доказательств. В каком-то смысле этот диспут предвещал будущее. Лютер не спешил ниспровергать основы, однако задним числом можно заметить, как росло его недовольство всем, что его окружало. Он слишком высоко ценил истину, чтобы позволить запутать себя софистикой или просто отмахнуться от сомнений. Ему нужны были настоящие ответы – и Библию он хотел читать так, чтобы эти ответы в ней найти; и уже начал подозревать, что в официальных ответах, которые предлагает ему Церковь, не слишком много правды.

Прослышав об успехах собрата в Виттенберге, некоторые из монахов в Эрфуртской обители преисполнились завистью. Но, так или иначе, после года в Виттенберге Лютеру пришлось вернуться домой. Интересно, что в Эрфурте он не принес обычную присягу, в которой бакалавр обещал получать докторские степени там же, где получал и предыдущие. Почему так произошло – мы не знаем; но отсутствие такой присяги впоследствии создало ему проблемы. Так или иначе, в Эрфурт Лютер вернулся ненадолго; вскоре его занятия были прерваны приказом ехать в Рим.

Для поездки в Рим Лютера снова выбрал Штаупиц. Формальная причина, по которой Лютер отправился туда (по-видимому, вместе со своим эрфуртским собратом, занимавшим более высокое положение в ордене, по имени Натин), была в том, что в это время между августинцами возник спор, требовавший разрешения. Одна ветвь августинских монахов, так называемые «августинцы-каноники», очень строго соблюдала все требования устава, а другие монастыри допускали разные послабления. Монастырь в Эрфурте относился к «каноникам». Как генеральный викарий всего ордена, Штаупиц настаивал, чтобы Эрфуртский монастырь – вместе с еще восемнадцатью монастырями «каноников» – перешел под его прямое управление и утратил свою относительную независимость. Намерение Штаупица – и желание его римского начальства – состояло в том, чтобы привести все «канонические» монастыри под его юрисдикцию и помочь монастырям с более свободными нравами приблизиться к высоким стандартам «каноников». Однако эрфуртские братья решительно воспротивились потере независимости. Лютер участвовал в первой встрече по этому вопросу, состоявшейся в Нюрнберге, где монастыри «каноников» решительно отказались подчиниться желанию Штаупица. Эта идея привела их в такое негодование, что они обратились с апелляцией напрямую в Рим – на что имели полное право. Штаупиц на это согласился – и отправил в Рим с апелляцией Лютера, надеясь, что это пойдет ему на пользу.

Но и здесь приходится предположить, что у Штаупица были и другие причины отправить Лютера в это долгое и знаменательное путешествие. Во-первых, Штаупиц, несомненно, верил, что его подопечному будет полезно вырваться из монастырской рутины. Шестнадцать сотен миль до Рима и обратно, пройденные пешком, несомненно, помогут молодому Мартину отвлечься от изнурительного и бесплодного самокопания.

В ноябре 1510 года Лютер отправился в путь. Как ни удивительно, в первый и последний раз в жизни покинул он пределы своего тесного мирка; ведь после Вормсского рейхстага 1521 года, где Лютер был признан еретиком и объявлен вне закона, передвижения его были поневоле ограничены пределами Саксонии. Все путешествие Лютер и его спутник Натин, скорее всего, проделали пешим ходом.

Одну из первых остановок на этом долгом пути Лютер сделал в Нюрнберге, в 140 милях к югу от Эрфурта. Здесь он увидел недавно законченный M"annleinlaufen – впечатляющие механические часы на башне «Фрауэнкирхе» [церкви Девы Марии] XIV века. Несомненно, это чудо часового искусства должно было его поразить. В центре циферблата восседал император Священной Римской империи: на его одеяния художник не пожалел позолоты. Каждый день, ровно в полдень, двое трубачей вздымали свои инструменты и трубили, а вслед за ними звонари звонили в колокола, барабанщики били в барабаны – и из дверцы в часах плавно выступали семеро курфюрстов, обходили императора кругом и скрывались за левой дверцей. Трижды совершали они свой круг, а затем чудо прекращалось, чтобы вновь свершиться через двадцать четыре часа [52] .