Чтение онлайн

Первая половина 30-х годов – время крестьянского геноцида, было, одновременно и неизбежно, временем морального растления общества. В основе плана окончательной деморализации лежало воспитание ненависти к врагу и превращение доноса в высшую советскую добродетель.

Вскоре после вступления на престол Александр Второй получил тщательно разработанный отставным офицером и бывшим агентом Третьего отделения Липранди проект подготовки шпионов. Липранди указывал на необходимость начать работу в самом юном возрасте – с гимназии: обратить внимание на гимназистов, которые доносят на товарищей, поощрять их, помогать им после вступления в университет, а после окончания учебы брать – как опытных и образованных агентов – в полицию. Александр Второй отверг проект.111 В период коллективизации робкая идея отставного шпиона, неприемлемая в России второй половины девятнадцатого века, не только стала плотью, но приобрела чудовищные, невообразимые раньше размеры.

Комсомольский вождь А. Косарев, ликвидированный Сталиным в 1938 г. за увлечение "политической подготовкой молодежи", в 1932 г. объявил: "У нас нет общечеловеческой морали".112 Ненависть становится лозунгом дня, ненависть воспитываемая с самого младшего возраста. 13 февраля 1932 детская газета Дружные ребята меняет название на Колхозные ребята. Редакция объясняла перемену желанием детей: "Дружные – плохое название… Ведь мы не дружим с кулаками". Один из руководителей пионерской организации заявляет, что основная задача юных пионеров – "воспитать ненависть".113 Пионерская правда публикует стихи Поэма о ненависти.

Ненависть, направленная на "врагов", обращается на тех, кто находится рядом с детьми: на родственников, членов семьи, друзей и знакомых. Первой заповедью становится – разоблачение врага. Максим Горький, сыгравший решающую роль в растлении общества в 30-е годы, формулирует закон новой нравственности: "…Если "кровный" родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто – враг и нет больше никаких причин щадить его".114

Донос – в первую очередь на бывших "кровных" родственников – становится долгом и добродетелью. Первым образчиком стало письмо сына одного из обвиняемых по делу о "вредительской" организации инженеров и техников, работавших в угольной промышленности. "Шахтинское дело", как оно популярно называлось, слушалось летом 1928 г. Во время процесса Правда опубликовала письмо, озаглавленное: "Сын Андрея Колодуба требует сурового наказания для отца-вредителя". В письме говорилось: "Являясь сыном одного из заговорщиков, Андрея Колодуба, и в то же время будучи комсомольцем… я не могу спокойно отнестись к предательской деятельности моего отца… Зная отца как матерого врага и ненавистника рабочих, присоединяю свой голос к требованию всех трудящихся жестоко наказать контрреволюционеров… Считая позорным носить дальше фамилию Колодуба, я меняю ее на фамилию Шахтин".115

Натравливание детей на взрослых, воспитание доносчиков становится важным элементом коллективизации. В кампании участвуют виднейшие партийные авторитеты. Н. Крупская советует: "Поглядите, ребята, кругом себя. Вы увидите, как много еще старых собственнических пережитков. Хорошо будет, если вы их будете обсуждать и записывать".'16 Народный комиссар просвещения А. Бубнов издает приказ, разрешающий школе отдавать под суд родителей, которые "нерадиво относятся к детям": ребенок доносит учителю, что недоволен отцом или матерью, школа передает дело в суд.117 Впрочем, открывается охота и на учителей Редактор Пионерской правды, излагая основы деятельности "деткоров", детских корреспондентов, писал: "Это значит, следить за учителем, быть зорким в борьбе за качество преподавания в классе".118 16 марта 1934 г. Пионерская правда опубликовала образец доноса: письмо "деткорки" Оли Балыкиной. Письмо занимало треть полосы газеты и начиналось: "В Спасск. В ОГПУ". В числе обнаруженных "врагов" был и отец девочки.

Моделью поведения в семье, идеальным героем советских детей, становится Павлик Морозов, мальчик донесший на отца, который был арестован и расстрелян. Родственники убили мальчика. Трагедия, случившаяся в сентябре 1932 г. в глухой уральской деревне, была использована пропагандой для фабрикации легенды о ребенке, предпочевшем духовное родство (с Партией) кровному (с отцом).

За исключением факта убийства Павлика и его брата Феди – все было состряпано в деле, которое закончилось массовыми расстрелами "кулаков".119 Один из активных деятелей "культурной революции" в Китае, организованной по советскому образцу, говорил: "Герой – это продукт партийного руководства, горячей помощи масс и труда писателя".120 Именно таким образом был сотворен "герой Павлик Морозов", только вместо "горячей помощи масс" были использованы работники ОГПУ. Особенностью.дела" героя-доносчика было изображение семьи, как террористической организации, разоблаченной благодаря присутствию в ней "верного сына партии". Мальчик написал донос на отца, который пошел под суд. Павлик и его брат были убиты. Дед и дяди мальчиков, обвиненные в убийстве, после "обработки" в тюрьме – признались и были приговорены к расстрелу. Бабушка – арестована и отправлена в лагерь. Только мать была оставлена "хранить" память о герое. Вторая особенность.дела" – роль писателей в создании мифологии доноса. Руководство кампанией взял на себя лично Горький. Он активно добивается установки памятника Павлу Морозову (Горький всегда уважительно называет мальчика полным именем, Павел – М.Г.), он автор нового морального закона – родство по духу значительно выше родства по крови, он пропагандирует широчайшее распространение "примера". Не ограничиваясь общими указаниями, писатель-гуманист предлагает конкретные действия: "Пионерам следует заняться также и по тем специфическим условиям, которые вызвали недавно довольно суровый декрет".121 Горький имеет в виду закон об "усилении борьбы с хищением социалистической собственности" от 7.8.1932, предусматривавший как наказание смертную казнь, либо, при наличии смягчающих обстоятельств, 10 лет лагеря. Великий писатель, властитель дум, требует, чтобы пионеры занялись охотой на "расхитителей", прежде всего на родителей.

Кампания приносит результаты. На первом съезде писателей, пионеры, пришедшие приветствовать "инженеров человеческих душ", с гордостью объявили, что "у нас тысячи таких, как Павлик".122 Потом начинают говорить о "миллионах" Павликов.

Дети, молодежь используются как эффективнейший инструмент разрушения семьи. Через них государство становится членом каждой семьи. Важнейшую роль в воспитании "государственных" детей играет литература. Значение литературы (и всех, связанных с ней областей культуры) в деле обработки ребенка подчеркивается в специальном постановлении Совнаркома и ЦК ВКП (б) об "усилении контроля за детской литературой".123

Один из самых распространенных лозунгов первой половины 20-х годов гласил: "Разрушая семейный очаг, мы тем самым наносим последний удар буржуазному строю". Коллективизация была последним ударом по последнему не полностью зависимому от государства классу – крестьянству и одновременно – ударом по "старой" семье, существовавшей без государственного "присутствия".

Во второй половине 30-х годов начинается "укрепление" семьи: новые законы ограничивают свободу развода, запрещаются аборты; утверждается новая советская нравственность, не уступающая пуританской строгостью нравственности викторианской Англии. Советские историки советской семьи объясняют изменение политики тем, что "… в сознании масс все более крепло нетерпимое отношение к распущенности в брачных отношениях".124 Историк-эмигрант проф. Курганов полагает, что партия учитывала "раздражение и крайнюю степень недовольства в народе" политикой направленной на "расшатывание семейных устоев".125 Советская история убедительно свидетельствует, что партия учитывает только то и только тогда, когда видит в этом выгоду для себя.

Партия начинает новую семейную политику в тот момент когда становится очевидным, что появилась уже советская семья – ячейка советского государства. Вильгельм Рейх, мечтавший о теории, объединяющей марксизм и фрейдизм, внимательно исследовавший связь социально-экономической и сексуальной структуры общества, анализируя нацистскую Германию и Советский Союз 30-х годов, пришел к выводу, что "авторитарное государство чрезвычайно заинтересовано в авторитарной семье: она превращается в фабрику, моделирующую государственную структуру и идеологию".126 Ошибка немецкого сексолога заключалась только в том, что он считал Советский Союз 20-х годов демократическим государством, поскольку там существовала сексуальная свобода. Он не видел целенаправленности послеоктябрьской сексуальной революции. Но формула Рейха: "авторитарное государство необходимо нуждается в авторитарной семье" нашла свое полное подтверждение в официальных советских текстах: "Страна достигла решающих успехов в деле строительства социализма… В этих условиях появилась возможность и необходимость во весь рост поставить и вопрос дальнейшего укрепления семьи, как ячейки, которая выполняет полезные общественные функции".127

Ханжеское целомудрие становится законом советской жизни. В 1926 г. американский актер Уил Роджерс, приехав в Москву, был поражен, обнаружив, что мужчины и женщины купаются в Москва-реке нагишом. Свою книгу о поездке он так и назвал: В России нет купальных костюмов.128 В 1926 г. они еще были, но одновременно существовала еще свобода нравов, которая десять лет спустя рассматривается как государственное преступление.

Меняется отношение к любви. Интимные отношения между мужчиной и женщиной отходят на далекий задний план, уступают место интимным отношениям между человеком и Вождем, человеком и Родиной. Выражение любви к Сталину приобретает чувственный, эротический характер. "Я пишу книги, – изливает свои чувства Александр Авдеенко, – я писатель… Все это благодаря тебе, великий воспитатель Сталин… Я люблю девушку новой любовью, я продолжаю себя в детях… все это благодаря тебе… И когда женщина, которую я люблю, даст мне ребенка, первое слово, которое он произнесет, будет: Сталин…"129 От Уинстона Смита, героя 1984, в конечном счете требуют только одного: чтобы он сменил объект любви, чтобы он предал любимую женщину и полюбил Большого брата. За четверть века до Орвелла Замятин изобразил эту ситуацию в романе Мы: герой предает любимую женщину и начинает любить Благодетеля.

Сталин был воплощением Родины, Родина была воплощением Сталина. Неудивительно поэтому, что "советский патриотизм" пробуждает те же эротические чувства, что и Вождь: "Советский патриотизм – это пламенное чувство безграничной любви, безоговорочной преданности к родной стране, глубочайшей ответственности за ее судьбу, за ее оборону – рождается в глубочайших недрах нашего народа… В нашей стране, советский патриотизм пылает могучим пламенем. Он движет вперед жизнь. Он греет моторы наших боевых танков, наших тяжелых бомбардировщиков, наших крейсеров, заряжает наши орудия…"130

Вильгельм Рейх, отметивший, что подобные чувства не имеют ничего общего с естественной любовью к родной стране, сравнил их с эрекцией импотента, возбужденного специальными средствами.131 Рядом с пламенными и политически правильными чувствами к объектам, назначенным государством, не остается места для естественных чувств. Советская литература активно участвует в "разоблачении" личных отношений, любви, как индивидуалистических чувств, отрывающих человека от работы и коллектива. Моделью советского положительного героя становится Павлик Корчагин, парализованный импотент, живущий только любовью к коммунизму и партии.