Чтение онлайн

Вслед за аббатом Барруэлем ряд из них повторяет тезис: за каждым революционным событием, поворотом «влево» надо видеть масонов, масонский «заговор», который предопределял основные события последних веков. Сперва клерикальная, реакционная, а затем и крайне правая, фашистская, пресса регулярно выдвигала тезис о «зловещей» роли масонства, о всемирном их заговоре, который нацисты с их антисемитизмом именовали «иудейско-масонским».

Другая часть вообще отрицает сколько-нибудь значительное влияние масонства на исторические события. Есть и промежуточные позиции.

Даже рождаясь в одном месте или в однородной группе лиц, любое общественное движение, если хочет уцелеть, сохраниться, обязано считаться с факторами, которые превышают его способности. Могут возразить: внедряясь сразу в противостоящие слои аристократии и «третьего сословия», не избежало ли масонство превратностей, связанных со слишком односторонним выбором? Не это ли предопределило его особую жизнеспособность в течение многих столетий? Не стремилось ли оно всегда быть у истоков самых различных направлений мысли, науки, религии? Не менялось ли вместе с самим обществом?

Все эти вопросы содержат в значительной степени и ответы. И все же это не освобождает от обязанности анализа, более приближенного к конкретным условиям истории. Если бы мы смогли проследить некоторые несущие конструкции идеологических структур масонства, уходящих в далекое прошлое, то не в их ли приложении к реальным силам и событиям общества будет найден ответ?

Если говорить о том, какие силы внутри масонства были способны направлять и корректировать его движение сквозь века, то, скорее всего, их следует искать вблизи его высших ступеней, тогда как низшие представляют те общественные силы, которые оно привлекало, которые видели в нем выразителя своих сокровенных интересов или хотя бы могущественного попутчика. Здесь, разумеется, может возникать и оптический обман, идеализация, принятие промежуточных целей за конечные. Возникает и трудность исследования — низшие слои масонства более «прозрачны», понятны, тогда как верхние, если употребить масонские же обозначения, либо излучают «невидимый свет», либо являются «видимой тьмой».

Но не дадим себя запутать мистическими покрывалами и прочими реквизитами масонской символики. Ведь за условными фразами, за возвышенными масками стоят вполне земные, порой прозаические личности, чьи побудительные мотивы намного проще одежд, в которые они кутаются.

Когда Франкоччи пишет, что, несмотря на пестроту обрядов — «шотландский» Св. Андрея, «Великого Глобуса», «Клермонтский», «избранных Коэнов», «иллюминатов», «филалетов», «мартинистов», «Мизраима», «строгого» и «широкого» чина, «египетского» ритуала, — «повсюду распространялся один и тот же свет», то что он имеет в виду? Что может соединять столь пестрые отряды масонства?

Единство доктрины, которое не мог нарушить видимый плюрализм ее интерпретации.

А провозглашая для каждой «личности» (на деле она как раз далеко не «каждая») возможность «постичь истину», «сравняться, если не с богом, то с дьяволом» (Фауст), войти в царство свободы и справедливости, масонство сулило эмансипацию и новые права буржуазии, составлявшей главную часть его воинства. Молодая, способная, предприимчивая, она множила свои фабрики и заводы, развивала производительные силы, рассматривая философию, сведения о природе, науку, технику не только с точки зрения «чистых знаний», а, скорее, с точки зрения их умелого и быстрого приложения. Ей нужно было такое строение общества, которое дало бы максимальный простор для приложения капитала, сняло бы перегородки устаревших феодальных привилегий. Ей нужна была такая религиозная система, которая не придавливала бы ее инициативы, освящала предпринимательство, видела в нем «промысел божий».

Вытекающее из недр христианства, особенно протестантизма, деистических представлений масонство было для буржуазии такой освящающей системой религиозных взглядов. Провозглашая «права личности» (с капиталом прежде всего), деятельность по извлечению денег, прибылей, оно изображало как наиболее разумное устройство человечества то, при котором самые просвещенные, «способные», «избранные» могут предоставить всем остальным, «темным», «испорченным», «инертным», более сносное существование. Капитал, золото в особенности, становился для буржуа высшим символом человеческой деятельности, средством «облагодетельствования», признания «способностей». Масоны, например, когда обожествляют золото, ссылаются на «египетские» традиции, по которым культ Солнца был связан с золотом.

Солнце вообще-то является столь древним символом, что едва ли не с него начались религиозные взгляды человека. Солнце грело, взращивало урожай, освещало жизнь, а могло и сжигать, карать. Его цвет, действительно, сродни блеску драгоценного металла, золоту, которое издревле было мерой богатства, а посему считалось священным, обожествлялось.

Древние египтяне с их культом священных животных сделали быка Аписа божеством Солнца и золота одновременно. Почитание «золотого тельца» было привито и другим народам. Моисей, выведший свой народ из Египта и повелевший почитать в качестве единственного бога евреев Яхве, не раз был вынужден наказывать плетьми выходцев из жречества, а то и казнить своих «любимчиков» («бенджаминов») за тайное поклонение «золотому тельцу».

В эпоху Средневековья социальные движения нередко облекались в форму ересей и сект. Секта «каменщиков» оказалась наиболее удачно найденной. Из многих верований, мифов и религий она извлекла критерии, которые могли наилучшим образом оправдать установки выраставшего из недр феодализма буржуазного класса. Оправдать не только в собственных глазах, но и для остального общества. Ибо свободу для себя, для предпринимателя, «строители храма» представляли как всеобщую свободу. Трезвый и циничный мир, построенный на денежных отношениях, именовался ими «царством разума», даже «вечного разума», а свое приравнение к высшим классам буржуа изображали как «всеобщее равенство».

«…Вечный разум, — замечал Фридрих Энгельс в «Анти-Дюринге», — был в действительности лишь идеализированным рассудком среднего бюргера, как раз в то время развивавшегося в буржуа». [51] А доктрина масонства с проповедью «благородной прибыли» как нельзя более подошла для подчистки христианских догм в угоду поднимающейся на пьедестал власти буржуазии. Культ Солнца — Аписа — Золотого Тельца помогал фетишизировать принцип купли-продажи: «Современное общество… — отмечал Карл Маркс, — приветствует золото как блестящее воплощение своего сокровеннейшего жизненного принципа». [52]

Природа поднимавшегося с грозной силой класса была двойственной. Сметая феодальные бастилии Европы, он готовил миру в перспективе власть денежного мешка. Но чтобы увлечь за собой на все еще крепкие средневековые бастионы простой люд, ему приходилось свои частные интересы представлять как всеобщие. Выступал он, несомненно, как революционная сила.

В рамках исследования важно проследить, каким образом двойственность программы революционной буржуазии отразилась на взглядах общества «каменщиков».

Пример Франции показателен. Революция здесь не была верхушечной. В силу невероятного упрямства и исторической слепоты, высокомерия абсолютистской монархии, аристократии, духовенства «третье сословие» — буржуазия — было вынуждено пойти весьма далеко. Во всяком случае, дальше, чем предполагали ее вожди.

Многие из них незадолго до революции уживались в ложах вместе с «братьями» — родственниками монарха, маркизами, виконтами, высшей надстройкой страны. Они все еще надеялись «просветить» старые правящие классы, а основной заряд своей ненависти обращали на католическую церковь, которая яростно сопротивлялась реформам общества.