Мастера русского стихотворного перевода. Том 1
Шрифт:
Виктор Гюго
262. Видение
Увидел ангела в стемневшей я лазури: Смирял его полет тревогу волн и бури. «Что ищешь, ангел, ты в безрадостном краю?» Он отвечал: «Иду я душу взять твою». И грустно на меня смотрел он женским ликом. И страшно стало мне; я вскрикнул слабым криком: «Какой настал мне час? что станется со мной?» Безмолвный он стоял. Сгущался мрак ночной. «Скажи, — дрожащее я выговорил слово,— Взяв душу, с ней куда, средь мира ты какого Отсюда улетишь?» Он продолжал молчать. «Пришлец неведомый! — воскликнул я опять, — Ты смерть ли, или жизнь? Конец или начало?» И ночи всё темней спускалось покрывало, И ангел мрачен стал и молвил: «Я любовь!» И краше радости на сумрачную бровь Печать тоски легла — и тихого всесилья, И звезд я видел блеск сквозь трепетные крылья. С. Ф. Дуров
Огюст Барбье
263. Дант
О старый гибеллин! когда передо мной Случайно вижу я холодный образ твой, Ваятеля рукой иссеченный искусно, — Как на сердце моем и сладостно и грустно… Поэт! В твоих чертах заметен явный след Святого гения и многолетних бед!.. Под узкой шапочкой, скрывающей седины, Не горе ль провело на лбу твоем морщины? Скажи, не оттого ль ты губы крепко сжал, Что граждан бичевать проклятых ты устал? А эта горькая в устах твоих усмешка Не над людьми ли, Дант? Презренье и насмешка Тебе идут к лицу. Ты родился, певец, В стране несчастливой. Терновый свой венец Еще на утре дней, в начале славной жизни, На долю принял ты из рук своей отчизны. Ты видел, как и мы, на отческих полях Людей, погрязнувших в кровавых мятежах; Ты был свидетелем, как гибнули семейства Игралищем судьбы и жертвами злодейства; Ты с ужасом взирал, как честный гражданин На плахе погибал. Печальный ряд картин В теченье многих лет вился перед тобою. Ты слышал, как народ, увлекшися мечтою, Кидал на ветер всё, что в нас святого есть, — Любовь к отечеству, свободу, веру, честь. О Дант, кто жизнь твою умел прочесть, как повесть, Тот может понимать твою святую горесть, Тот может разгадать и видеть — отчего Лицо твое, певец, бесцветно и мертво, Зачем глаза твои исполнены презреньем, Зачем твои стихи, блистая вдохновеньем, Богатые умом, и чувством, и мечтой, Таят во глубине какой-то яд живой. Художник! ты писал историю отчизны; Ты людям выставлял картину буйной жизни С такою силою и верностью такой, Что дети, встретившись на улице с тобой, Не смея на тебя поднять, бывало, взгляда, Шептали: «Это Дант, вернувшийся из ада!..» 264.
Как больно видеть мне повсюду свою горесть, Читать, всегда читать одну и ту же повесть, Глядеть на небеса и видеть тучи в них, Морщины замечать на лицах молодых. Блажен, кому дано на часть другое чувство, Кто с лучшей стороны взирает на искусство! Увы, я знаю сам, что если б на пути Я музу светлую случайно мог найти — Дитя в шестнадцать лет, с кудрями золотыми, С очами влажными и ярко-голубыми, — Тогда бы я любил цветущие долины, Кудрявые леса, высоких гор вершины; Тогда бы, кажется, живая песнь моя Была светла, как день, игрива, как струя. Но каждому своя назначена дорога, Различные дары приемлем мы от бога: Один несет цветы, другой несет ярмо. На всяком существе лежит свое клеймо. Покорность — наш удел. Неволей или волей, Должны мы следовать за тайной нашей долей, Должны, склонясь во прах, покорствовать во всем, Чего преодолеть не станет сил ни в ком. От детства мой удел был горек. В вихре света Я, словно врач, хожу по койкам лазарета, Снимая с раненых покровы их долой, Чтоб язвы гнойные ощупывать рукой… 265. Смех
1
Мы всё утратили, всё, даже смех радушный С его веселостью и лаской простодушной, — Тот смех, который встарь, бывало, у отцов, Из сердца вырвавшись, гремел среди пиров. Его уж нет теперь, веселого собрата: Он скрылся от людей, и скрылся без возврата… А был он, этот смех, когда-то добрый кум! Наш смех теперешний — не более как шум, Как вопль, исторгнутый знобящей лихорадкой, Рот искажающий язвительною складкой. Прощайте ж навсегда, и песни, и любовь, Вино и громкий смех, — вы не вернетесь вновь! В наш век нет юношей румяных и веселых, Во славу красоте дурачиться готовых; Нет откровенности, бывалой в старину, — При всех поцеловать не смеет муж жену; Шутливому словцу дивятся, словно чуду; Зато цинизм теперь господствует повсюду, Желчь льется с языка обильною струей, Насмешка подлая шипит над нищетой, Повсюду, как в аду, у нас зубовный скрежет: Смех не смешит людей — нет, он теперь их режет…2
О смех! Чтоб к нам прийти с наморщенным челом, Каким доселе ты кровавым шел путем? Твой голос издавна там слышался, бывало, Где всё в развалинах дымилось и пылало… Он резко пробегал над нивой золотой, Когда по ней толпу водили на разбой; На стенах городских, нежданно, без причины, Он слышался сквозь стук ударов гильотины; Он часто заглушал и стон и громкий плач, Когда за клок волос тряс голову палач… Вольтер, едва живой, но полный страшной силы, Прощаясь с жизнию, смеялся у могилы, — И этот смех его, как молот роковой, В основах потрясал общественный наш строй. С тех пор под тяжестью язвительного смеха Ничто прекрасное не жди у нас успеха!3
Увы! беда тому, в ком есть святой огонь, Кто душу положить хотел бы на ладонь! Беда, сто раз беда той музе благородной, Которая, избрав от детства путь свободный, Слепая к призракам мишурной суеты, Полюбит идеал добра и красоты! Смех, безобразный смех, людской руководитель, Всего прекрасного завистливый гонитель, Как язва кинется внезапно на нее, Запутает в сетях, столкнет с пути ее… И тщетно, бедная, сбирала бы усилья Широко развернуть израненные крылья И песнью в небесах подслушанной своей Затронуть заживо больную грудь людей, — Увы, на полпути, лишенная надежды, Поникнув головой, сомкнув печально вежды, Она падет с небес… А там, на краткий срок Забившись где-нибудь в безвестный уголок, Оплакивая жизнь, но с жизнию не споря, — Умрет до времени, с душою, полной горя…Андре Шенье
266. Неэра
Любовью страстною горит во мне душа. Приди ко мне, Хромис, взгляни — я хороша: И прелестью лица, и легкостию стана Равняться я могу с воздушною Дианой. Нередко селянин, вечернею порой, Случайно где-нибудь увидевшись со мной, Бывает поражен какою-то святыней, И я ему кажусь не смертной, а богиней… Он шепчет издали: «Неэра, подожди, На взморье синее купаться не ходи: Пловцы, увидевши твое чело и шею, Сочтут, красавица, тебя за Галатею». Виктор Гюго
267. Метафора
Как на поверхности лазурного пруда, В душевной глубине мы видим иногда И небо, полное блистательных сокровищ, И тинистое дно, где вьется рой чудовищ. Никола Жильбер
268. Отчаяние
Безжалостный отец, безжалостная мать! Затем ли вы мое вскормили детство, Чтоб сыну вашему по смерти передать Один позор и нищету в наследство… О, если б вы оставили мой ум В невежестве коснеть, по крайней мере; Но нет! легко, случайно, наобум Вы дали ход своей безумной вере… Вы сами мне открыли настежь дверь, Толкнули в свет из мирной вашей кельи — И умерли… вы счастливы теперь, Вам, может быть, тепло на новосельи, А я? — а я, подавленный судьбой, Вотще зову на помощь — все безмолвны: Нет отзыва в друзьях на голос мой, Молчат поля, леса, холмы и волны. Проспер Мериме
269. Морлах в Венеции
Когда я последний цехин промотал И мне изменила невеста, — Лукавый далмат мне с усмешкой сказал: «Пойдем-ка в приморское место, Там много красавиц в высоких стенах И более денег, чем камней в горах. Кафтан на солдате из бархата сшит; Не жизнь там солдату, а чудо: Поверь мне, товарищ, и весел и сыт Вернешься ты в горы оттуда… Долман на тебе серебром заблестит, Кинжал на цепи золотой зазвенит. Как только мы в город с тобою войдем, Нас встретят приветные глазки, А если под окнами песню споем, От всех нам посыплются ласки… Пойдем же скорее, товарищ, пойдем! Мы с деньгами в горы оттуда придем». И вот за безумцем безумец побрел Под кров отдаленного неба; Но воздух чужбины для сердца тяжел, Но вчуже — нет вкусного хлеба; В толпе незнакомцев я словно в степи — И плачу и вою, как пес на цепи… Тут не с кем размыкать печали своей И некому в горе признаться; Пришельцы из милой отчизны моей Родимых привычек стыдятся; И я, как былинка под небом чужим. То холодом сдавлен, то зноем палим. Ах, любо мне было средь отческих гор, В кругу моих добрых собратий; Там всюду встречал я приветливый взор И дружеский жар рукожатий; А здесь я как с ветки отпавший листок, Заброшенный ветром в сердитый поток. Джордж Гордон Байрон
270. Мелодия («Да будет…»)
Да будет вечный мир с тобой!.. Еще в небесное жилище Не возлетала над землей Душа возвышенней и чище. Существованья твоего Ничто людское не смущало: Бессмертья только одного Тебе у нас недоставало. Пускай же твой могильный холм Не веет горькою утратой, Да разрастаются на нем Цветы грядою полосатой… Не над тобою зеленеть Ветвям плакучим грустной ивы: Зачем, скажите, сожалеть О тех, которые счастливы?.. 271. Мелодия («О, плачьте…»)
О, плачьте над судьбой отверженных племен, Блуждающих в пустынях Вавилона: Их храм лежит в пыли, их край порабощен, Унижено величие Сиона: Где бог присутствовал, там идол вознесен… И где теперь Израиль злополучный Омоет пот с лица и кровь с усталых ног? Чем усладит часы неволи скучной? В какой стране его опять допустит бог Утешить слух Сиона песнью звучной?.. Народ затерянный, разбросанный судьбой, Где ты найдешь надежное жилище? У птицы есть гнездо, у зверя лес густой, Тебе ж одно осталося кладбище Прибежищем от бурь и горести земной… Поделиться с друзьями: