Чтение онлайн

Предисловие

У беллетриста Сергеева-Ценского есть великолепное сравнение: «у него было лицо – как широкая немощеная провинциальная улица». Над этим сравнением много смеялись.

Поэтому я поступлю как раз наоборот: буду искать не в лицах – улицы, а в каждой улице – лицо.

И – кто знает? – может быть, надо мною будут смеяться меньше…

Дерибасовская

Ее лицо я вижу только вечером и на рассвете. Днем – это пестрая, красивая, живая европейская улица с яркими нарядами, кричащим блеском витрин, улыбками женщин, автомобилями, афишами, дразнящим грохотом города и веселым солнцем юга.

Но вечером она другая. Настоящая. У нее особый, только ей свойственный запах. На ее скамьях, в тени деревьев, сидят особые люди. Они серьезны. Пугливо озираются. При встрече с знакомым принимают непринужденный вид, посвистывают или напевают… но это – так, для вида. И девушки с сумочками, питомицы Дерибасовской, понимают их и покорно ждут приглашения.

И в их грубых или равнодушных, заискивающих или грустных взглядах и чувствуется лицо Дерибасовской улицы.

Но еще ярче оно чувствуется на рассвете, когда по ее усталой влажной мостовой плетутся сонные дрожки с бледными проститутками, когда падают лошади на поворотах, а на мокрых от росы скамьях уже сидят какие-то странные не выспавшиеся люди с сырыми газетами в руках, и над всем этим одиноко высится милый единственный и странный тополь Дерибасовской улицы.

Ришельевская

Излюбленное место шестнадцатилетних флиртующих одесситов. От угла Успенской приблизительно до Полицейской. На правом, если стать лицом к театру, тротуаре.

Ежедневно от пяти часов вечера там ржущими и гогочущими стаями бродят рослые и франтоватые одесские ученики. Фуражки у них так изломаны, что походят больше на калошу, нежели на фуражку. Поясок обнимает не торс, а лопатки, причем пряжка приходится как раз на сердце. Брюки, конечно, по-модному – «колоколом».

Бродят они группами, плечо к плечу, курят, гудят, хохочут басом и острят на «популярном» жаргоне В. Хенкина.

Пушкинская

Хорошая улица! Вегетарианская: по ней еще не ходит трамвай.

Впрочем, в нескольких местах он ее пересекает, и там она вегетарианствует меньше.

По ней всегда ходит и ездит много новых людей. Это приезжие. Лица у них в большинстве случаев удивленные. В глазах – любопытство. Зато радостных лиц еще больше: это у едущих не с вокзала, а на вокзал.

Преображенская

Шум, грохот, рекламы, торговля, грязь. Будничная улица, но с претензиями. В ней есть что-то, напоминающее длинный, неугомонный, болтливый и заплетающийся одесский язык, который начинает с «аристократизма», а кончает базаром. Так и она. Начинается с «аристократического» садика и домов-дворцов, а кончается привозным базаром. И конечно, у базара вид как будто искреннее, чем у «дворцов».

Тираспольская

Трудовая, суетливая, «передаточная» улица. Непосредственно соединяет центр с Молдаванкой. Любимое место для прогулок веселых старичков и скучающих мужчин: по ней четыре раза в день проходят с работы и на работу сотни девушек из магазинов, конфексионов, контор, фабрик, мастерских.

Канатная

Узкая. Чуть хмурая. Какая-то прищуренная. Много солдат: казармы. Изменчивая, как все одесские улицы: в одной части строгая, чуть-чуть петербургская; в другой – сразу дряблеет. В первой части шляпы на головах сидят чинно. В другой же сами собой съезжают на затылок. Это вяжется со стилем.

Маразлиевская

По этой гуляют самоубийцы и влюбленные парочки. Первые – когда до «решительного момента», т. е. до спуска к морю, остается всего недели две, а вторые – когда весна еще в самом зачаточном состоянии и когда даже людные аллеи парка могут помешать возвышенным речам о том, что жизнь – «это сфинкс», душа человеческая – загадка и т. д. Для таких речей лучшей улицы в Одессе нет.

Приморская

Интересная, холодноватая, немного средневековая и немного грустная улица. Вечером и в сумерки она прекрасна и поэтична с висящими над ней мостами, с своей кривизной, бедным освещением и неподвижностью. Днем же буднична, немного даже казарменна, пыльна и загромождена бесконечными обозами, волами и красношеи-ми грудастыми «биндюжниками» с широко расстегнутыми воротами грубых рубах…

Б. Арнаутская

Улица бывших экстернов и старьевщиков. Бывшие экстерны едят «пшонки», по субботам толпятся около сионистской синагоги и усиленно читают газеты. А старьевщики ходят по дворам, осматривают вещи на свет и вздыхают. На этой улице масса озабоченных и каких-то немытых лиц.

М. Арнаутская

Еще хуже. Сначала какой-то ужас: груды фруктов, доски, кнуты, ящики, могильные плиты, каменные кресты. Запах пекарен, смолы, гнилых огурцов, тесноты и грязи. На тротуарах – полуголые грязные дети; у ворот и на ступеньках толстые, грязные отвратительные бабы и старухи. Все это неопрятно ест, пьет, хрипло ругается, шевелится, копошится, ходит. Зато дальше – лучше, хотя отпечаток первой половины не совсем утрачивается.

Херсонская

Университет и студенты. Студенты и университет. Радости не доставляют ни тот, ни другой. На Херсонской студенты почему-то скучнее, чем на других улицах. Да и улица сама по себе не веселит. В ней чувствуется что-то сонное и сытое. Не оживляют ее ни трамвай, ни театр, ни библиотека, ни больница, ни университет, ни участок.

Княжеская

Улица курсисток. Почти в каждой семье сдается комнатка, или почти в каждой живет курсистка. Комнатка обыкновенно чистенькая и скромная, кровать – заботливо прибрана, и над ней висят «виды»: «Остров Мертвых» Беклина и «Меланхолия», не помню чья, изображающая полуодетую девушку с руками на пояснице, стоящую на рассвете у окна… Кажется, этот «Остров Мертвых» с этой неизменной «Меланхолией» висят и над всей узкой, скромненькой и прибранной Княжеской улицей – этой серенькой улицей маленькой комнатной тоски.

Улица Гоголя

Милая, красивая улица. И самая тихая: на ней нет ни одного ресторана. По ней иногда гуляют непонятные, неудачливые, но чувствующие красоту люди. Примыкающий к ней Сабанеев мост, высокие стильные здания, заколоченные окна толстовского дома, тишина и густые деревья – все это действует почти всегда умиротворяющее и тихо будит больную обиженную мечту.

Московская

Пересыпь. Тут уж совсем иной стиль. Широкая, безалаберная, незастроенная, полупустынная. Заводы. Мельницы. Странные дома. Странные люди. Полудикие лица. Беспрерывное движение: на странных грязных кибитках едут куда-то, поджав под себя ноги, какие-то бабы, мужики. Они страшно здоровы и, должно быть, по-звериному жестоки и наивны. От домов пахнет скверной пищей… Скучно!

Прохоровская

А это – Молдаванка. И еще целый ряд улиц: Мясоедовская, Болгарская и т. д.

То же впечатление полудикости, заброшенности. Жалкие парикмахерские. Комичные франты. Дикие парни с надвинутыми на глаза фуражками. Разбитные девушки. Грязные полуголые дети. И все это живет, движется, дерется, смеется, смотрит на все новое жадными горящими готтентотскими глазами.

Всюду торгуют, божатся, не доверяют. Под деревьями часто валяются пьяные. Им растирают уши или тащат на дрожках в полицию.