Чтение онлайн

Про Рольфа они ничего не знали. Он их не интересовал.

Однако же лазутчики доложили, что за многими студентами «Комениума» приехали родители из всех ближних и дальних уголков цивилизованного мира. А остальные закинули на спины рюкзаки, помахали городу кредитками и паспортами и отправились восвояси.

Какое-то время ты можешь жить у нас, позволил Кус.

Но что же Лебо?

Обшарить руины «Комениума» и выяснить судьбу Лебо, а если придется, то и похоронить то, что от него осталось, — вот что я хотел сделать в эти дни, но никак не мог: там было полицейское заграждение, а рядом с ним — патруль.

Шастать по руинам не дозволялось никому. О дегенератах, которые стырят что угодно, знали все — и в Терезине, и в окрестностях.

Луна все прибавлялась, за этим я следил каждую ночь.

Что с Лебо? И что будет со мной? От этих вопросов я все сильнее расстраивался, укрепляясь в уверенности, что мне отсюда надо сматываться.

Однажды, когда бездомные вокруг тусклого костерка опять пререкались и препирались из-за своего жуткого пойла, я вылез из ложбины, осторожно прокрался козьей тропой и увидел, что там, где раньше высились постройки, стоят машины, катки, что бульдозеры сравнивают с землей развалины, сгребают фундаменты домов в ямы, ломают стены и перегородки, так что на месте центральной площади уже образовался пустырь, усыпанный обломками; а там, где находился «Комениум», не было вообще ничего, одни машины в темноте.

Я поспешил назад.

Стоя над ложбиной, я дышал во все легкие. Взглянул на небо — да, луна уже почти полная.

На заднице я съехал вниз, в нашу яму. Там было тихо.

Эй, что происходит?

Они жарят мясо, я это чувствую, а теперь и вижу: ну да, в глине валяется старый порванный ошейник, в тени за кучкой веток что-то посверкивает — так и есть, рожки, это голова Бойка.

— Нет! — кричу я.

— Послушай-ка! — сует мне кто-то бутылку чуть не в самое горло. — Войтек видел Лебо!

— Его русские выкрали! — таращит бельма слепой. Все хохочут, а слепой бешено топает ногами.

Кус отпихнул голову Бойка поглубже в тень. Не буду говорить с ними об этом, они ели коз, еще когда я расхаживал тут всюду как начальник. Теперь я среди них, они меня приняли, поэтому я молчу.

— Лебо выкрали русские! — кричит слепой и тычет кулаками в разные стороны. — Он не хотел уходить отсюда, он защищал свои позиции, так эти сволочи увезли его в Москву, как Дубчека![9]

— Ха-ха, Войтеку повсюду мерещатся русские, потому что он псих!

— Я русака всегда нюхом чую!

— Русские были последними, кого он видел, вот он их везде и чует, ха-ха-ха!

И тут до меня доходит: вот оно что, ни для кого не секрет, что Войтек был пиротехником — наверное, плохим, и глаза ему выжгло петардой во время фейерверка в честь советского вторжения в шестьдесят восьмом. В Терезин тогда входили советские войска.

Слепой бесится, повторяя свои небылицы, я накидываюсь на него вслед за остальными, держу, раз-другой и мне от него достается, и мысли о судьбе Бойка понемногу выветриваются из моего сознания.

Одни сидят на Войтеке, другие лежат сверху… Кто-то подносит ему ко рту бутылку.

Я выкарабкиваюсь наружу. За мной лезет Енда Кус. Он понял: я ухожу, и он рад этому. Раздоры ему тут не нужны.

На, подает он мне что-то завернутое в заляпанную фольгу.

Мясо на дорогу, объясняет Кус. И в придачу сует в руку бутылку красного.

Бывай.

Бывай.

Едва сделав первый шаг, я на всякий случай пошарил зажившими пальцами в карманах: ключ и «Паучок», мои сокровища, на месте; удостоверившись в этом, я потрусил по заросшей свалке, скользя между чертополохом и крапивой, здесь мне знаком каждый стебель… через Манежные ворота я выбрался из города на шоссе и притаился в кювете. Нигде не души. И я двинулся в путь.

Полицейская машина тормозит на обочине.

Я съежился прямо под ней, стараясь слиться с крапивой.

Сижу не шевелясь и слежу лишь, чтобы не звякнула бутылка. Слышу хлопок дверцы, в машине хрипит рация, опер вылезает и мочится в кювет, в ноздрях у меня смесь запахов — винного перегара, мочи и ночи. Наконец они уезжают.

Поток машин редеет. Я выползаю на шоссе. В предрассветных сумерках я вижу огни. Это Прага.

Начинает светать.

Я вытаскиваю из кармана обрывок бумаги, это конверт с адресом пана Мары. Уцелел все-таки. Может пригодиться. Адрес я запомню.

— Белоруссия — это вообще где? — спросил я как-то Алекса.

— Между Польшей и Россией.

— Ясно.

А теперь я делаю шаг вперед, и — «Добро пожаловать в Прагу, где вас ждет хорошая жизнь», шелестит звуковой билборд рядом с гербом города, я швыряю в него бутылкой, на шоссе летят осколки, на них тут же вспыхивают лучи восходящего солнца, как вспыхивали они когда-то на медалях и значках моего отца… как же давно это было!

7.

Грохот. Я открываю глаза, но сон меня не отпускает, визг труб и «бум-бум-бум» барабанов, марш гарнизона, Первомай, празднование Дня Победы, военный парад, что это?.. Я подскакиваю, пытаюсь поскорее вырваться из этого сна, но у меня не получается… за окном я слышу военный оркестр, открываю створку… звук нарастает, так и есть, внизу, на широкой улице подо мной, маршируют солдаты… оркестр, блестящие тромбоны, барабанщики — их чуть ли не взвод, а за ними шагают шеренги пехотинцев в полевой форме, со сверкающими штыками… я опираюсь головой о стену, вдох-выдох, уличный воздух холодит. Гм. Я сажусь на кровати, окно, тумбочка, это гостиничный номер, в одном таком я уже когда-то был.

Теперь я вспоминаю. Прага, наконец-то я там и подзываю такси, как меня научила Сара. А потом — аэропорт.

Как это случилось?

Деревенский увалень в царапинах от чертополоха из кювета. Забинтованные тряпьем ноющие руки. До этого тут никому нет дела. Аэропорт — огромный застекленный зал — согревает.

— Ячейки, багаж? Там, — машет кто-то.

Иду туда, крепко сжимая в кармане ключ от Алекса. И «Паучка».

Она в форме. Ох и испугался же я, ведь еще совсем недавно я уклонялся от струи полицейской мочи.

Красновато-коричневые волосы, большие круглые глаза. Это она.

Марушка с улыбкой берет меня за руку, и я чувствую, что между нами возникла связь.

Взяв у меня ключ, она отпирает ячейку. Брюки, куртка, ботинки, какие-то другие шмотки — все в точности так, как говорил Алекс. Я выношу набитый полиэтиленовый пакет в коридор. Она идет за мной. Туалеты.

— Переоденься там!

— А если кто-то придет?

— Не придет.

Я решил помыться. Прокопченный от пожара, с исцарапанными, саднящими руками.