Чтение онлайн

Адвокат распахнул зеркальную дверь, и мама ушла в присутствие, как называли жандармское управление. Девочки остались на площади и принялись рассматривать клумбу, голубую от незабудок. Незабудок много, и они голубой шапкой поднимались над землей. Катя хотела по привычке сорвать цветок, но Леля запретила. Слова Лели для Кати мало что значили, но жандарм с усами и блестящими пуговицами, торчавший у присутствия, ее пугал.

Катя сложила руки вместе, чтобы удержать их от озорства. В глазах появилось жалостливое выражение, которого боялась Леля. Знала, скоро покатятся слезы-горошины. Она обняла сестру за плечи и потащила пройтись вдоль дома, выкрашенного зеленой краской.

Наконец мама появилась с новой протекцией. На этот раз протекцией оказался опять дядя, а не тетя, как ожидала Леля. Во фрачной паре, с белой манишкой и галстуком-бабочкой. Леля сразу поняла, что дядя из благовоспитанных, о которых ей часто напоминала Марфуша.

Мама раскраснелась от волнения и говорила добрые слова благовоспитанному дяде. Довольная, она старательно запрятывала в ридикюль бумагу.

— Без вас мне бы не получить пропуска на свидание. И родственница осталась бы без помощи… Что за странный и дикий способ в полиции — требовать доказательства на родство при выписке пропуска… — Мария Петровна говорила оживленно, находясь во власти пережитого волнения. — Сестры родные и то разные фамилии после замужества имеют. А двоюродные… Мы вместе росли, ходили в гимназию, ну а фамилии, конечно, разные и откуда им быть одинаковыми?.. Нет, дайте свидетельство… Какое свидетельство?.. Просто ужас! И как я рада, что вы удостоверили наше родство. Бывает, что и чужой человек дороже родного… Бывает и родство душ…

Благовоспитанный дядя щелкнул крышкой карманных часов, которые болтались на цепочке, и хитро улыбнулся. Он не верил в благородный гнев Марии Петровны, более того, был почти убежден, что никакого родства между Марией Петровной, приехавшей с рекомендательным письмом из Саратова, и женщиной, находящейся в арестантском доме, нет. Только ничего предосудительного не видел в желании дамы получить свидание. Да и положение арестантов тяжкое. Спасибо, сердобольные обыватели им милостыню подавали, а то бы от голода пухли. На десять копеек, которые казна отпускала на прокормление арестантов, далеко не уедешь. К тому же воровство чиновников чудовищное. Копейки до арестантов не доходили. Полицейский участок в Вологде сравнительно небольшой, и политические сидели в камерах вместе с ворами и мошенниками. Соседство самое неприятное! Вот он и дал с чистой совестью честное слово жандармскому ротмистру, что знает об их родстве. К тому же Мария Петровна Голубева является женой такого известного земского деятеля… И положил на стол ошеломленного жандармского офицера пухлую книгу Василия Семеновича, изданную в Санкт-Петербурге. Офицер поморщился: арестованная симпатии не вызывала — и дерзкая, и от показаний отказывается, и фамилию настоящую не сообщает. Арестованная назвалась Ивановой… Сколько Ивановых на святой Руси, ищи ветра в поле. Известность Василия Семеновича сделала свое дело — пропуск на два посещения выдал. К счастью, родственница приехала всего лишь на недельку. Уедет и не будет морочить голову.

Мария Петровна распрощалась с покровителем и села на скамью под кустом сирени. На скамье лиловые цветки, как звездочки. Девочки играли, катали обруч. Катя старалась оттолкнуть от обруча Лелю. Леля бегала сильнее и уступить Кате не собиралась. Она раскраснелась, и глаза перестали пугать своей серьезностью. Девочки, ее девочки…

Думы были невеселые. Мария Эссен, которая имела жандармскую кличку Шикарная, партийную Зверь и Сокол, арестована.

На этот раз Эссен арестовали в Вологде на тайном собрании, при самых неблагоприятных обстоятельствах. Собрание происходило в домике стрелочника на самой окраине. Проследить, чтобы полиция тайком не подобралась к домику, было просто. Очевидно, эта простота и подвела местных товарищей. К конспирации они отнеслись несерьезно, понадеялись, что полиция о собрании не узнает. Эссен была, как и Мария Петровна, очень строгой в делах конспирации. И всегда следила, чтобы собрания тщательно охранялись. Рабочие собирались осторожно, подходили к дому по одному, говорили пароль… Вроде все правильно, да на сердце у Эссен было неспокойно: уж очень уверовали местные товарищи в свою безопасность. Собрание началось. Эссен рассказывала о положении дел в партии. По обыкновению, она принесла литературу, запрещенную правительством. Литература была зашита в жакете. В комнате тянуло холодом от земляного пола, и жакет Эссен решила пока не снимать. Успеет снять после выступления. «Человек предполагает, а полиция располагает», — говорили в таких случаях в подполье. И действительно, не успела она закончить выступление, как в дверь застучали, в окне мелькнуло растерянное лицо связного. Мелькнуло и исчезло. Значит, парня схватили. Дверь закачалась от ударов, потом ее сорвали с крючка, и полиция ворвалась в дом. Пристав держал в руках револьвер и пугливо озирался по сторонам. Он ждал взрыва бомбы и с тревогой смотрел на приезжую. На остальных внимания не обращал. Подбежал к ней и наставил револьвер.

— Стоять и не двигаться! Руки за голову! — И, думая, что плохо поняли, пристав прокричал: — Руки… Все запрещенное на стол! — Оглянулся на хозяина, немолодого худого человека, который что-то хотел ему объяснить, и больно двинул его локтем: — Молчать, собака!

Значит, главной считал ее, Эссен. И причем террористкой, то есть человеком, способным при аресте бросить бомбу или стрелять из револьвера. «Проследили или выдали… Нет, скорее всего проследили, — лихорадочно решила Эссен. — Нужно вину брать на себя и этим спасти рабочих от ареста. Конечно, их перепишут, но в арестантский дом не заключат».

— Здесь злоумышленников нет, да опустите револьвер и не машите им перед лицом — так и до беды недолго! — Эссен говорила с издевкой. Ей действительно был смешон пристав с отвисшей от страха челюстью. — Виновница я одна… Узнала, хозяин справляет именины, вот и пожаловала, чтобы раздать недозволенные издания.

— Значит, недозволенные, — прохрипел пристав, который не решался опустить револьвер. Его предупредили в полиции, что в город прибыла страшная террористка с бомбами и револьверами. Террористка и стреляет прекрасно, и бомбы бросает. Террористку нужно арестовать, но с величайшей осторожностью: не ровен час, все разнесет бомбой. Пристав даже обрадовался, что женщина говорила о книжках, а не о бомбах. «Олухи, — подумал он о рабочих, — готовы уши развесить, чтобы недозволенные речи смутьянки слушать». — Значит, литературу хотели передать… Что? Передавайте книжонки только полиции. — И пристав хохотнул, довольный собственной находчивостью. — Обыскать задержанную… Руки за голову! Сколько раз повторять!

Эссен подняла руки и заложила их за голову. Лицо сохраняло насмешливое выражение. На рабочих она не смотрела. Лишь бросила взгляд на хозяина.

Опять арест, тюрьма, следствие… И опять Сибирь на долгие годы. Если раскопают все, что она делала в революции, то ее ждет каторга. Каторжанка… Человек, лишенный гражданских прав и обреченный на годы бездействия. Нет, такой жизни она не выдержит. Жить и не служить революции?! Зачем тогда жить! Нет, нет, без революции нет жизни.

На столе появилась литература. Подпороли подкладку жакета, и листки, которые с такими предосторожностями она провезла через всю Россию, забелели в руках пристава. Стопки листовок клал аккуратно и боязливо. На лицах полицейских облегчение: слава богу, листовки и прокламации, а не динамит и не бомбы.

Эссен удивлялась глупости полицейских — слово большевиков страшнее бомб и револьверов, кинжалов и динамита. Слово позовет в революцию новые сотни и тысячи революционеров. И царизм рухнет!

Эссен увезли на пролетке в участок, где она и назвалась первой пришедшей на ум фамилией. Иванова… Мария Ивановна Иванова… И даже подписалась в правдивости своих слов.

Офицер, который дежурил в участке, не поверил ни одному ее слову. Да и слов-то было немного. Эссен вскинула красивую голову и спокойно сказала: «На допросы не вызывайте. От всяких ответов и показаний отказываюсь! — И прибавила: — Я следствию не помощница». — Скрестила на груди руки и безмятежно принялась рассматривать паутину на окнах.

Офицер сразу понял, с кем имеет дело, и проклинал судьбу, которая забросила эту дамочку в Вологду. По опыту знал — мороки не оберешься: будут и протесты, и голодовки, и вызовы прокурора… Ни одного слова на допросах не скажет, ни одной ниточки следствию не протянет, за которую можно было бы ухватиться, чтобы размотать клубок.

Все это рассказал Марии Петровне адвокат, который посетил Эссен в участке. И еще прибавил — и камера холодная, и от печи — один угар. Адвокат вынес от Эссен письмо и переслал его с верным человеком в Саратов.

В письме Эссен писала отчаянные вещи. Она ожидала каторгу. Из Вологды ее переведут в тюрьму в Москву… Следствие все равно установит, кем она является на самом деле. Поднимут и прошлые аресты — их было семь, прежние побеги — их было три, тайные переходы границы с транспортом литературы — им и числа нет… Все подведут под статьи Уложения о наказаниях, и она получит каторгу… И будет считать удачей, коли наказание определят в пять лет, могут дать и бессрочную.

Отчаянию Эссен не было границ. Твердила одно — бежать, бежать из Вологды, пока не перевезли в столичные тюрьмы. Да и вологодских жандармов не сравнить со столичными — у тех и хватка другая, и опыта больше…

В своих планах Эссен доходила до крайности — требовала порошок, чтобы усыпить стражу при побеге. Просила и новое платье, которое бы позволило скрыться неузнаваемой во время прогулки… Писала и о кинжале, чтобы защитить себя, если ее начнут допрашивать с пристрастием, как говорили в то время.

Решимости она была отчаянной. Мария Петровна прочитала это письмо и пришла в ужас. Каких только глупостей не наделает подруга, если ей не помочь с побегом! Конечно, дело не простое. За участие в побеге полагалась каторга. Но оставить Эссен без помощи не могла. Для побега нужны документы, паспорт, в крайнем случае фальшивый, по которому можно жить в другом городе. И явка — место, где возможно переночевать в безопасности. И пароль, по которому бы ее приняли на явке… И деньги для покупки билета на железную дорогу. Денег в партии мало, так мало, что и говорить не приходится. И Мария Петровна взяла свои. Пятьдесят рублей на первое время. С кинжалом, на котором настаивала Эссен, решила повременить. Голова у Эссен горячая, нужно все взвесить и определить на месте. Хотела уехать одна, но после ссоры с мужем надумала взять с собой и девочек.