Чтение онлайн

– Бери лопату, дядя, - посоветовал он с наглецой в голосе.
– К пенсии управишься. Чистота - залог здоровья.

– Не только чистота, - заметил Громов, внимательно разглядывая парня.
– Еще нужно соблюдать скромность и вежливость. Без них здоровье сохранить трудно. Даже в молодости.

– Давай побазарим на эту тему конкретно, - предложил баскетболист. Иди сюда.

Хмыкнув, Громов хотел было последовать приглашению, но Людмила перехватила его за напрягшуюся руку и попросила с надрывом:

– Не надо! Нам нужно ехать. Я прошу тебя... Умоляю...

– Ладно, - сказал он, подчеркнуто обращаясь к одной только Людмиле. Поехали. Малина - шут с ней, с малиной. Лично я ее терпеть не могу. Всяких обнаглевших холуев, правда, ненавижу еще сильнее, но не убивать же их за это?

– Что ты там вякаешь?
– донеслось с соседской территории.
– Чем-то недоволен?

Это опять подал голос баскетболист. Не поворачиваясь к нему лицом, Громов бросил через плечо:

– На то, чтобы вы убрали за собой и все как следует подчистили, вам дается ровно сорок восемь часов.

– А потом?

Громов опять не потрудился взглянуть в ту сторону, откуда прозвучала насмешливая реплика.

– Привлекать к работе строителей запрещается, - сказал он.
– Кто нагадил, тот и убирает.

– Ща! Разогнались!

Громов пожал плечами: мое дело - предупредить, а дальше - дело хозяйское. Молча зашагал к машине, невольно прислушиваясь к издевательскому смеху за спиной и лихим угрозам порвать его, как Тузик - грелку. Тузики это они. Шавки. Устроить им еще одну показательную взбучку? Глупо, не мальчик же он в конце концов, чтобы махать кулаками по всякому поводу. Проучить зарвавшихся парней можно будет и без рукоприкладства. А еще разумнее - забыть об их существовании. Попытаться, во всяком случае.

– Ну, скорее же!
– Поджидавшая Громова Людмила нетерпеливо приплясывала возле запертой машины. В иной ситуации ее бесконечные понукания привели бы к прямо противоположному эффекту, но в голосе матери звучало столько неподдельной тревоги, что ее было легко понять и простить.

– Едем прямо?
– уточнил Громов, когда вывел "семерку" из двора на узенькую улочку между, заборами.

– Да! Только быстрее, быстрее!

Она едва сдерживала панику, а Громов очень надеялся, что отдых пока не окончательно испорчен. Девочка найдется, соседские забияки улягутся спать.

Все будет хорошо.

На выезде из поселка торчал бутылочно-зеленый "Мерседес" с распахнутыми дверцами. Неподалеку два похожих друг на друга крепыша занимались тем, что стягивали створки ворот, просевшие на проржавевших петлях. "Семерка" проскочила между ними, чудом сохранив свои бока в целости и неприкосновенности. Заунывный скрип ворот, проводивший ее, не понравился Громову. Что-то в этой мелочи было странное, настораживающее. Едва машина успела проехать сотню метров по грунтовке, как Людмила прихватила ногтями его локоть и закричала:

– Тормози! Вот наша машина!... И Эллочка рядом...

Потом Громов стоял поодаль, а она тормошила дочь и, чуть не плача, сыпала беспорядочными вопросами:

– Что?.. Что произошло?.. Ты плакала?.. Почему?..

Девочка молчаливой куклой моталась в материнских руках, а взгляд ее был остановившимся, неживым.

– Да что с тобой?
– в отчаянии вскрикнула Людмила, падая перед дочерью на колени.
– Тебя обидели? Скажи, обидели? Ну, хоть что-нибудь скажи, не молчи!

Все тот же отсутствующий взгляд широко открытых детских глаз, устремленных в неизвестную даль.

– Ладно, - сдалась Людмила, устало выпрямившись и убрав с лица растрепавшиеся волосы.
– Поехали домой, там разберемся. Ты успокоишься, и мы обо всем поговорим спокойно, да? Садись в машину, Эльчонок. И Тошку не забудь. Куда он, кстати, подевался?

– Т-тошка, - вдруг эхом откликнулась девочка и прерывисто вздохнула. Он оторвал ему голову и с-сказал, что ест собак.

– Кто? Кто здесь был?

– Н-не знаю. У него на губах белая слюна. К-как пена.
– Из-за заикания почти каждое слово давалось девочке с трудом, но эти усилия, похоже, помогали ей приходить в себя.

– Он тебя обидел?
– спросила Людмила неестественно высоким голосом. Он тебя трогал?

Громов шагнул поближе, чтобы расслышать ответ.

– Он м-меня не тр.., не трогал, - сказала девочка, содрогнувшись на середине фразы всем тельцем.
– Просто он с-сказал, что мне тоже голову оторвет, если.., если...

Поток бурных детских слез разом прорвал невидимую плотину, сдерживавшую боль и отчаяние. Первый настоящий ужас. Первое предательство близких.

Потеря любимого существа. Все впервые, все взаправду, не понарошку.

Долго смотреть, как безутешно рыдает маленькая девочка, обхватившая ручонками мать, Громов не смог - увел взгляд в сторону, задержав его на багровых предзакатных облаках, которые застыли на горизонте в величественном безмолвии подобно грандиозному театральному занавесу. Что за режиссер придумал всю эту безумную постановку? Неужели ему до сих пор не надоело любоваться человеческими слезами и кровью? Веками. Тысячелетиями.

Прямо на глазах вечернее небо неуловимо меняло свой цвет. Устав притворяться безмятежно-голубым, оно спешило превратиться в бездонную черную пустоту, готовую поглотить всех скопом и поодиночке.

На фиолетовом пологе проклюнулась первая звездочка, когда Эллочка наконец выплакала все свои недавние страхи и обрела способность говорить внятно. С окаменевшим лицом Громов слушал ее голосок, все реже прерывавшийся всхлипываниями:

– Он, этот ч-человек, сказал, чтобы мы убирались отсюда... Потому что в с-следуюший раз будет еще хуже... Он найдет меня опять, если ты и дядя Русик не послушаетесь... И тогда... И тогда...

– Ты слышишь?
– этим нервным возгласом Людмила призывала Громова в свидетели.

Он молча кивнул и мысленно сказал себе; ну вот, кажется, ты влип в совершенно не касающуюся тебя историю, братец. И поделом. Какого черта ты предложил посторонней женщине войти? Сначала все они входят в твой дом, а потом - в твою жизнь. Если бы ты вежливо отправил заскучавшую дамочку обратно, ничего не случилось бы. У каждого своя жизнь.

У тебя были твое пиво, твои книги, твое одиночество. А теперь - конец всему. Ты здесь, ты все знаешь и позабыть теперь ничего не сумеешь.

Выслушав свой внутренний голос, Громов нахмурился. Да, он был здесь, а всего в нескольких шагах от него находились попавшие в беду женщины, и одна из них, старшая, уговаривала маленькую успокоиться, заодно утешая себя: