Чтение онлайн

И вот злобно сочиняют: мол, Кшесинская – любовница династии Романовых, а Николай II вовсе не святой, а развратник. Социальный заказ? А что же иначе? Ведь каждый грамотный человек может легко разобраться в истории любви цесаревича и балерины, понять, что если саму любовь они пронесли через всю жизнь, то отношения всякие были прекращены ещё до венчания Николая Александровича. Неужели же можно укорять за то, над чем не всегда властен человек, ибо нет власти над сердцем, пылающим любовью. Как до сих пор иные писаки устраивают балаган из личной трагедии Екатерины Великой, так новые лжецы от истории нападают с сатанинской изощрённостью на влюблённых, которым суждено было пережить горечь разлуки. Пережить личные трагедии по причинам, которые были выше них, которые созданы людьми, и кто может ответить, правы или не правы те, кто создавал их. Ведь целесообразность правила, заведённого Петром I – женить государей на иноземках, – вряд ли доказуема и вполне может быть оспорима.

Собственно, Николай Александрович предвидел нападки на свою возлюбленную. Матильда Кшесинская отметила в мемуарах:

«Ники отлично сознавал, что мне придётся пережить тяжёлые времена и пройти через множество испытаний, и что без его поддержки я могу стать жертвой всевозможных интриг. А он не хотел, чтобы из-за него я пострадала. Всю свою жизнь я чувствовала его покровительство, и не раз он поддержал и защитил меня, когда меня стремились унизить или оскорбить».

Замечу, делал он это осторожно, чтобы не вызвать лишних сплетен и пересудов. Матильда сказала в мемуарах немало слов благодарности, и прежде всего за то, что её возлюбленный позаботился о том, где ей теперь жить. Трогательным она назвала «выраженное им желание, чтобы я осталась жить в том доме, который я нанимала, где он у меня так часто бывал, где мы оба были так счастливы. Он купил и подарил мне этот дом».

Много пересудов по поводу этого дома. Но вот рассказ самой Кшесинской. Это ли не лучший источник?

И не только Николай Александрович проявлял заботу о покинутой им против воли его балерине. Матильда вспоминала:

«…летом я часто гуляла по тенистым аллеям парка, окружавшего великолепный дворец Великого Князя Константина Николаевича в Стрельне, который тянулся от дворца до самого моря. Широкие каналы отделяли дворец и парк от частных владений. Однажды во время прогулки я увидела прелестную дачу, расположенную посреди обширного сада, простиравшегося до самого моря. Дача была большая, но запущенная, но общее расположение участка мне понравилось. На углу висела вывеска “Дача продаётся”, и я пошла внимательно всё осматривать. Видя, что дача мне очень понравилась, Великий Князь Сергей Михайлович её купил на моё имя, и в следующем году я уже в неё переехала на всё лето. Мне это доставило большое удовольствие, так как с раннего детства я привыкла летом жить на даче. Дача была хотя по-старинному, но хорошо обставленная. Я сразу стала приводить ее в порядок. Впоследствии я всё лучше и лучше устраивала и самую дачу, и сад вокруг неё и построила даже собственную электрическую станцию для её освещения, что было большим новшеством в те времена. Многие мне завидовали, так как даже во дворце не было электричества. На зиму я вернулась в город, в свой маленький осиротевший дом, но он был уже моим собственным…»

Сколь бы ни были приятными эти вот материальные блага, да и другие подарки, но разве они могли восполнить главную в жизни балерины утрату горячо любимого человека.

Ныне вот иные пасквилянты пытаются приписать Матильде Кшесинской какие-то корыстные соображения. Но всё опровергают строки её воспоминаний. О любви можно писать по-разному. Можно писать сухо и прямолинейно, как в служебном формуляре. Мол, я любила его, очень любила. Ну и с помощью разных слов и выражений грубо убеждать читателей в этой своей любви. А можно вложить в строки такую внутреннюю глубину, такую силу, что каждый прочитавший поймёт, не разумом, а сердцем своим поймёт, что любовь действительно была, и какая любовь.

Конечно, надо было как-то развеяться, отвлечься от горьких мыслей. Избавиться от них полностью Матильда и не надеялась, но вот сменить обстановку ей было необходимо.

А тут вдруг пришло приглашение от Рауля Гюнсбурга принять участие в нескольких представлениях в Монте-Карло. Интересна судьба этого человека. Он прожил девяносто пять лет – лишь немногим уступив в долгожительстве Матильде Кшесинской. Театральная карьера его была уникальна. Театром в Монте-Карло он руководил целых пятьдесят девять лет. За это время он подготовил почти восемь десятков мировых оперных премьер. Причём несколько из них написаны им самим специально для великого русского исполнителя Фёдора Шаляпина. Подобных примеров история театрального искусства ещё не знала. Ведь пятьдесят девять лет – это целая жизнь! И этот человек любил рассказывать об одном совсем нетеатральном происшествии в годы его молодости.

В 1877 году началась очередная русско-турецкая война. Румыния выступила на стороне России и обрела в ходе той войны свою полную независимость. Когда Рауль, прошедший обучение медицине в одном из госпиталей, попросился в армию, он получил отказ. Евреев, а его мать была еврейкой, в армию не брали. С помощью своего друга и покровителя он всё же смог устроиться санитаром в медсанчасть Российского Красного Креста. Это обстоятельство коренным образом изменило судьбу Рауля.

Одним из первых боевых дел было взятие русскими войсками Никополя. Так вот Рауль, медсанчасть которого находилась в боевых порядках, впоследствии заявлял: «Я помог русским войскам при взятии Никополя».

Конечно, это звучало громко, но имело под собой реальную почву. Во время перегруппировки перед решающим натиском на Никополь Рауль, собирая раненых на поле боя, заметил, что один из редутов остался почти без защитников. И тогда он собрал санитаров и повёл их в атаку. В минуты редут был взят.

Говорили впоследствии, что, когда уже после убийства императора Александра II, в царствование которого была русско-турецкая война 1887–1888 годов, на престол вступил император Александр III, Рауль приехал в Россию, ну и государь, которому представили артиста после одного из выступлений, спросил полушутя-полусерьёзно, чем может наградить за взятие Неаполя, тот ответил: «Ваше Величество, протяните руку Франции…»

Непонятно лишь в его просьбе, почему нужно было протягивать руку продажной Франции, совсем недавно участвовавшей в Восточной войне 1853–1856 годов против России. Наверное, у слуг Мельпомены иные мысли на уме – театр, балет, вбивание в головы всему миру особой культуры французов, показавших сполна эту культуру в 1812 году.

Вот тут бы прислушаться к мнению святителя Феофана Затворника:

«Нас увлекает просвещённая Европа… Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся как помешанные, сами себя не помня. Но припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее. А теперь, кажется, начал уже забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь таких же учителей наших, чтоб привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему. Это не пустые слова, но дело, утверждаемое голосом Церкви. Ведайте, православные, что Бог поругаем не бывает».

Вспомним и восклицание Чацкого из знаменитого «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова:

Ну и не только за немцев…

Государь император Александр III Александрович, судя по великим делам его, прислушивался именно к Феофану Затворнику и тем русским людям, которые отстаивали самобытность великой России.

Конечно, сцена есть сцена. Недаром церковь в те времена резко отрицательно относилась к слугам Мельпомены, именуя их лицедеями. Сколько примеров!

И сейчас можно найти в интернете записи, к примеру, вдохновенно исполняемой Львом Лещенко хотя бы даже такой песни…

Да, юный Октябрь был впереди, и реально отодвигали его лишь такие выдающиеся русские государи, как Николай I и Александр III.

Конечно, искусство балета – особое искусство. Оно более всех других аполитично. За редким исключением. В одной из последующих глав мы ещё встретимся с Айседорой Дункан, танцевавшей Интернационал на сцене перед восхищённым Лениным, когда «юный Октябрь» уже был позади. Она танцевала в своём знаменитом красном шарфе, в конце концов поставившим трагическую точку в её жизни.

Но в 1895 году еще не веяло ветрами «юного Октября», или, во всяком случае, ураганы февраля ещё таились в тараканьих щелях, наглые, но робкие. В 1895 году была только первая встреча Матильды с уже известным в Европе импресарио. И на её выступления сразу восторженно отозвалась пресса.

Вот только один отзыв:

«Европа в первый раз познакомилась с г-жой Кшесинской 2-й весной 1895 года, когда импресарио Рауль Гюнсбург пригласил её в Монте-Карло на четыре спектакля в театр Казино. Восторгам публики не было конца: особенный энтузиазм вызвало исполнение Кшесинской характерных танцев. Заграничные газеты и журналы были полны самых сочувственных отзывов о нашей симпатичной артистке. Очарованный её талантом, знаменитый французский критик Франсис Сарсэ посвятил ей статью…»