Матильда Кшесинская и любовные драмы русских балерин
Шрифт:
Один из авторов-пасквилянтов, желая очернить Кшесинскую, придумал об её участии в коронации всякого рода небылицы.
Сначала в книге Геннадия Седова «Любовница царей» скабрезно описывается сцена в постели в купе. Самый настоящий скабрезно-графоманский текст посвящён сексу Матильды Кшесинской и князя Сергея Михайловича. Между тем балерина нигде, ни в одной главе своих мемуаров не выходила за рамки приличия. Лишь между строк можно угадать, с кем она просто дружила, а с кем у неё были интимные отношения. И вдруг с подробностями описывается сцена в вагоне. Интересно, каким образом она стала известна автору. Ведь там были двое – великий князь Сергей Михайлович и Матильда Феликсовна. И более никого. Скрытых камер тогда не было. Остаётся предположить, что автор сидел под диваном купе, с вожделением прислушиваясь к происходящему и подглядывая в щелочку. Это могло быть разве что в прошлой жизни? Ну что ж, аналогичных примеров в литературе, увы, много.
Самое интересное, что любовницей царей Кшесинская никогда не была. Да, у неё была большая любовь с цесаревичем. И он, и она были свободны. Какие же это любовники? Это возлюбленные. Ну а когда Николай Александрович стал императором, никаких любовных связей, даже самых мимолётных, у него не было вообще. Он был примерным семьянином, как и его отец Александр Александрович.
Да и ехали Кшесинская и великий князь Сергей Михайлович в разных поездах и таким образом в разных вагонах и разных купе и в Москву и назад, в Санкт-Петербург.
Но и это ещё не всё. Не лучшим образом описано и торжество. О трагедии на Ходынском поле сказано, что Матильда Кшесинская наблюдала из гостиницы «Дрезден» за трагедией. Она будто бы рассматривала, как народ кинулся к государю, а тем временем началась давка. Сергей Михайлович пришёл сообщать о трагедии.
Автор книги ошибается… Матильда Кшесинская рассказала в мемуарах о том, как начинались торжества въездом государя и государыни в Москву.
Описание сделано прекрасно, и, думаю, в связи с искажениями, выдумками умельцев пронзать взорами пласты времени стоит привести то, что описано реальным свидетелем, коим была знаменитая балерина:
«Я жила во время коронации в гостинице “Дрезден”…
Коронационные торжества начались торжественным въездом в Москву Государя Императора. Государь прибыл в Москву 6 (18) мая и, по старинному обычаю, поселился до коронации не в Москве, а в загородном Петровском Дворце, расположенном в 6 с половиною верстах от Кремля.
Самый въезд в Москву состоялся 9 (21) мая.
Из окон своей гостиницы я могла очень хорошо видеть этот торжественный въезд. Вдоль всего пути были выстроены войска. Въезд начался в 2 часа дня и длился до 4 часов. В самой процессии участвовало много народу. Кроме отдельных гвардейских кавалерийских частей тут были представители азиатских народов, подвластных России, в своих национальных костюмах, депутации казачьих войск, родовитого дворянства, впереди которых ехал Московский уездный предводитель дворянства, все верхом; придворный оркестр и Императорская охота в своих богатых ливреях с Государевым Стремянным и Ловчим Его Величества следовали позади. За ними ехали разные чины Двора верхом. Другая часть ехала в открытых каретах.
Наконец появился Государь верхом на белом коне, подкованном серебряными подковами с серебряными гвоздями. За Государем ехали лица Императорской фамилии и иностранные принцы, прибывшие в Москву на коронацию. Подковы и гвозди Государева коня потом сохранялись в Оружейной палате. Затем следовала Императрица Мария Федоровна с Великой Княжной Ольгой Александровной в парадной, золочёной карете под короною. Карета была запряжена восемью белыми лошадьми. На ремнях сидели два маленьких пажа.
В следующей золотой карете ехала Императрица Александра Федоровна одна. Великие Княгини следовали позади в золотых каретах. Погода была дивная, и торжественный въезд прошел при самых благоприятных условиях.
В день коронации вся Москва была иллюминирована. В 9 часов вечера, когда Государь с Императрицей вышли на балкон дворца, обращённый на Замоскворечье, Императрице был подан букет цветов на золотом блюде, в котором был скрыт электрический контакт, и, как только Императрица взяла в руку букет, тем самым замкнулся контакт, и был подан сигнал на центральную электрическую станцию в Кремле. Первой запылала тысячами электрических лампочек колокольня Ивана Великого, и за ней заблистала повсюду в Москве иллюминация. Я попробовала поехать посмотреть иллюминацию, но пришлось скоро вернуться из-за толпы, наполнявшей все улицы, но самую красивую часть иллюминации – Кремлевский Дворец – я всё-таки видела».
Не могла она из одного и того же окна видеть сразу и въезд в Москву, и давку на Ходынском поле.
Ну а уж оценки императора, вложенные в уста страстно любившей его женщины, вообще ни в какие рамки не лезут. Не могла Матильда Феликсовна осуждать, да и вообще обсуждать способности государя царствовать. Да и вообще «Любовница царей» – грубое и пошлое, а главное, не отвечающее истине название.
Скажете, мол, так то ж роман… Да, роман. Но нас учили в Литературном институте, что выдумывать небылицы о конкретных героях ни в романе, ни в повести нельзя. Хочешь, чтобы героиня твоя занималась в вагоне тем, что тебя так трогает, пиши не Матильда Кшесинская, а какая-нибудь Маргарет Тимошенко или как уж там нравится. Ну а уж если назвал героя или героиню своим именем, так изволь либо писать правду и только правду, или уж если отклоняешься, то в добрую для героя сторону. И помни: ушедшие в лучший мир герои видят нас, слышат нас!!! Что уж тут непонятного. Вот Седов же видел и слышал, что происходило в купе экспресса, следующего между двумя столицами в 1896 году.
А тут и Кшесинская в «Любовнице царей» оболгана, а заодно и государь.
В своих мемуарах балерина предпочла много не говорить о трагедии. Хотя трагедия эта коснулась и её, потому что коснулась её любимого. И он, и она переживали случившееся. И я уже привела цитату из дневника императора, а также некоторые цитаты из мемуаров людей, на глазах которых всё происходило. На глазах!!! И люди писали о том, что видели сами и сами знали. Им не приходилось пробивать толщу времени, чтобы увидеть всё в кривом зеркале лжи и клеветы…
А лучше всего пользоваться документами эпохи, причём такими, которые раньше называли первоисточниками. И самое правильное – сверять всё по воспоминаниям того героя или той героини, о которых пишешь. Если можешь писать ярче, живее, доходчивее – пиши. Ну а если мемуары написаны сильнее, так уж лучше возьми цитату из них – вернее будет. Цитаты героев всегда лучше, чем графоманский пересказ иных авторов.
И совершенно несправедливо и омерзительно по отношению к авторам мемуаров переиначивать написанное ими. Они-то о себе лучше знают. Причём подавляющее число мемуаристов придерживались вечным правилам, которые не выдумали, а только лишь озвучили такие корифеи мемуаристики, как Константин Паустовский и Томас Манн.
Константин Паустовский в предисловии к «Повести о жизни» отметил:
«Для всех книг, в особенности для книг автобиографических, есть одно святое правило – их следует писать только до тех пор, пока автор может говорить правду».
«По существу, творчество каждого писателя есть вместе с тем и его автобиография, в той или иной мере преображённая воображением. Так бывает почти всегда».
Томас Манн писал:
«Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, и вот оказывается, что из глубокой связи, из инстинктивной общности с окружающим мы создали нечто сверхличное… Вот это сверхличное и есть лучшее, что содержится в нашем творчестве».
Экспромт блистательной Матильды
А время шло…
Конечно, счастливое времечко счастья, которое Матильда испытала в период любовных отношений с цесаревичем, не забывалось. Но нужно было жить, нужно работать. Любимое дело помогало отвлечься, хоть немного притушить боль разлуки. И она ведь уже была в числе самых знаменитых балерин. Дочь Мариуса Петипа Вера Мариусовна вспоминала:
«К числу артисток, о которых я слышала от отца (или помню сама) и которые вполне удовлетворяли его художественным требованиям, принадлежали, кроме его первой жены, высоко талантливые В. Никитина, обладавшая исключительным природным дарованием, О. Преображенская, воплощавшая в пластических движениях всю совокупность музыкальных замыслов, М. Кшесинская, одаренная выразительной эмоциональностью, А. Павлова, пленявшая своей исключительной элевацией (высоким прыжком в балетном танце. – А.Ш.) и античной формой танца, и приезжавшая из Москвы Л. Рославлева, блеснувшая своими исключительными данными».