Чтение онлайн

"Итак, прощай, машинная школа, прощай, "Океан", с твоими драконовскими методами... На днях, как объявил начальник школы, получу звание механика четвертого разряда. Тогда на любом корабле мне найдется хорошее место. Я судовой механик! Как обрадуется мама! Ведь она так долго ждала, когда я выйду в люди..."

– Анатолий...
– раздался за спиной тихий голос.

– А, Федор!

– Проснулся, взглянул на твою койку, вижу - пустая. Забеспокоился, сказал Груздев.
– Хочу поговорить с тобой...

– Случилось что?
– тревожно спросил Железняков.

– Да, случилось. Разговор о тебе самом. Как неосмотрительно ты вел себя сегодня на баркасе! Если б не удержать тебя, пожалуй, и в самом деле стукнул бы боцмана.

– Эта шкура давно заслужила такой награды, - зло ответил Железняков.

– А чем это могло кончиться, ты подумал? В такое время!
– строго сказал Груздев.
– Завтра же на тебя надели бы кандалы или расстреляли. Ты же знаешь, что получилось у гангутцев.

– Знаю, все знаю. Говорят, что 95 человек на каторгу угоняют...

Осмотревшись кругом, Груздев тихо продолжал:

– И сколько матросов попало в тюрьмы, страшно подумать...

– А мы все молчим, терпим... Надо немедленно поднять команды всей Кронштадтской базы, выручать товарищей!

Груздев схватил его за руку и совсем тихо, почти шепотом сказал:

– Не горячись. Не пришло еще время, браток. А кто знает, может быть, разведывательное отделение донесло уже командиру. Вот они и ищут предлог, как избавиться от тебя. Кстати, как с листовками?

– Передал кому надо, не беспокойся, - едва слышно ответил Железняков.

На всех кораблях, стоящих на рейде, склянки отбили половину третьего.

Железняков спохватился:

– Ох, черт побери! Мне разрешили только на четверть часа отлучиться из кубрика! Надо бежать!

Через несколько минут друзья уже были в своих подвесных койках и скоро погрузились в крепкий предутренний сон...

Рассвело. Сквозь иллюминаторы врываются в кубрик первые лучи восходящего солнца. На всех кораблях склянки бьют половину шестого. Напевный звон медных рынд сливается со звуками горнов, играющих побудку. Это военно-морская музыка нового дня проникает во все отсеки "Океана".

Напеву горнов и перезвону склянок вторят трели и пронзительные свисты боцманских дудок. Слышны сердитые, хриплые от постоянных покрикиваний на матросов голоса унтер-офицеров:

– Вставай! Вставай! Койки вязать!

Заспанные люди неохотно сбрасывают с себя одеяла, недовольно бурча, выпрыгивают из подвесных парусиновых коек, шлепая о палубу босыми ногами, и пугливо озираются - не приближается ли "главный пес", - так прозвали на судне боцманмата Слизкина.

Проворно соскочил из своей койки и Железняков. Он уже оделся, свернул постельные принадлежности, втиснул в парусиновый мешок и ловко зашнуровал его.

Кочегар Сомов насмешливо говорит Железнякову:

– Думал я, Анатолий, что ты не из трусливых. А как погляжу, тоже перед боцманом пасуешь...

Железняков уже готов был нести свою койку в положенное место, но остановился, чтобы ответить Сомову:

– Зато ты, Сомов, за свою "храбрость" и усердие с удовольствием принимаешь "царские подарки"{1}, которыми Слизкин частенько награждает тебя. Вот и вчера...

– Нихто не може проучить такую собаку, як наш боцман. Оброс салом, як той кабан годований, - вмешался в разговор здоровяк матрос Петр Бугаенко.

Железняков возбужденно сказал:

– Ничего, братки. Придет время, и мы им отплатим за все...

– Кому это ты так страшно грозишь?
– неожиданно раздался голос старшего офицера, вошедшего в кубрик.

Матросы сразу все умолкли.

Сохачевский подошел вплотную к Железнякову.

– А ну, разъясни, с кем это ты собираешься расправиться?
– Взгляды их скрестились. Вытянув длинную шею, Сохачевский уставился в молодого матроса злыми черными глазами: - Молчишь, сукин сын? А почему так долго возишься с койкой?

Железняков окинул быстрым взглядом кубрик. Еще никто не вынес своей постели. А этот придирается к нему...

Анатолий впился дерзким взглядом в Сохачевского.

– Что ты уставился на меня, как баран?
– крикнул еще более раздраженно старший офицер.
– Я спрашиваю, почему до сих пор не вынес койку?

С трудом сдерживая себя, чтобы не ответить Сохачевскому резкостью, Железняков ответил:

– Виноват, задержался...

Выхватив из рук Железнякова койку, старший офицер издевательски спросил:

– Это что такое у тебя?

– Койка, - уже еле владея собой, выговорил Анатолий.

– Мешок с навозом, а не койка! Разве так зашнуровывают?!
– Сохачевский приподнял брезентовый мешок с постелью и бросил его на палубу. Перевязать!

Железняков сжал кулаки. По вдруг увидел, как сурово, предостерегающе смотрит на него Груздев. Словно облитый ледяной водой, Анатолий сразу вытянулся во фронт перед Сохачевским.

– Есть, перевязать койку!

В этот момент в кубрик вошел боцман Слизкин. Крупные покатые плечи, высокое и толстое туловище, рыжие щетинистые усы и ярко надраенная большая медная дудка, висящая на такой же блестящей цепи, перекинутой через багровую шею, усиливали сходство его с городовым.

Сохачевский набросился на него:

– Безобразие! Распустил команду! Это не военные моряки, а старые бабы!

– Виноват-с, ваше высокобродие. Что касаемо до матроса второй статьи Железнякова, так нет сил управиться. Развращает всю команду...

Железняков обратился к Сохачевскому:

– Разрешите вынести койку?

Старший офицер грубо отрезал:

– Марш, быстро!

Вечером того же дня, встретив Железнякова на верхней палубе, боцман Слизкин зло набросился на него:

– Из-за тебя, дармоед, мне сегодня попало от их высокоблагородия. При этих словах Слизкин толкнул Анатолия.

Терпение молодого матроса лопнуло. Он ударил боцмана с такой силой, что тот грохнулся на палубу и закричал:

– Караул! Убивают!

Первым на крик прибежал дежурный по кораблю, а вслед за ним явились Норгартен и Сохачевский.

– Он хотел убить меня, ваше высокобродие!
– завопил Слизкин.

– Это неправда! Я...

– Молчать!
– крикнул Норгартен.
– Под суд пойдешь! Арестовать его!