Меч и его Эсквайр
Шрифт:
– Фил, не ошарашивай меня своим оригинальным юмором, все одно ничего не выпытаешь и не докажешь. Разумеется, коли уж для бедной Стеллы все были жребии равны, ей легко было и подтолкнуть собравшихся к выбору того, кто равнее прочих. Для них – выбору практически интуитивному: каждое имя на бумажке ведь пахнет по-своему, хотя снаружи этого не учуешь.
– Мужчина не учует, но хорошо обученная женщина…. Верно?
Он кивнул.
– Я хотел слегка пошутить на гендерную тематику, а вот что получилось. Тор, неужели твой Хельмут, да и многоопытный Арман не понимали всего значения жриц Великой Матери?
– Стоящие на перекрестках бросаются в глаза, а то, что это нижняя ступень женского посвящения, – в голову не приходит. Ты вспомни: тогда как раз из печати вышла книжка о Руми, как его, признанного хакима, в суфийской общине заставили выгребные ямы чистить и милостыньку выпрашивать. Это потом он стал главой всего святого заведения.
– Имеешь в виду, что я этого Руми собезьянил?
– Ничего я не имею, – буркнул он, пристально обнюхивая трубку. – Оно бы неплохо, конечно, и с Армановой девчонкой начать со смирения, как и предполагали три сестры.
– Секс?
– Снова здоро́во. Мемуары гейш тобой, что ли, наряду с прочим овладели? Хотя да, что-то вроде тантры. Плюс кусочек айкидо, что бойкая детка урвала у Армана еще в детстве. Она больше в мужских науках преуспевала, чем в дамских ухищрениях, хотя не скажешь… Нет, никак не скажешь с первого взгляда.
– Ты еще и мстителен. Не вышло с прекрасной исполнительницей суровых приговоров, так выйдет с королевской дочкой, рыжеволосой ведьмочкой, да? Точно-точно, для этого ты и с высшей скондийской властью Арману подкузьмил.
– Признаюсь в своем коварстве. Что против тебя сделаешь!
– Своевольничаешь, однако.
Не все же, батенька, нам под тобой ходить. Тем более мне, земляку твоему суковскому и перделкинскому.
Мы призадумались.
– Что-то у него, Армана твоего, больно кратенько выходит: по узору на главу.
– Манера такая – сугубо поэтическая, с недомолвками и недорисовками, – отмахнулся Тор.
– А я не так учен, чтобы одному плетения эти распутывать и смысл к ним приплетать, – ответил я.
И мы принялись с трудом расшифровывать новую каллиграмму размером со страницу…
Арман Шпинель де Лорм ал-Фрайби. Скондия
То, что претерпели мой покойный мейстер во время своей инаугурации и Ортос Первый в процессе своей интронизации, не идет в счет по сравнению с моими муками: кратко и захватывающе, малой кровью и по́том, зато с далеко идущими последствиями. Я понимал, разумеется, что это всё – влияние нашей колдовской и двуличной пары живых клинков. Радоваться или нет, что я отпугнул их от себя и, казалось, вообще из Скондии – я не представлял. Одно изрядно меня тогда утешило: все мои обрядовые терзания четко обозначили меня как своего.
Итак, я описываю. Перед принесением Амиру Амиров не разрешают семь дней пить и есть днем, чтобы снизошла на него благодать и он услышал вещий Голос. Ночью допустимо еще и не то – очевидно, чтобы заглушить иные, мрачные веяния и гласы. Тебя допускают к чаше с крепким и сладким вином, ты можешь не только молиться, но и читать. Впрочем, в отличие от обыкновенных календарных бдений, жены твои для тебя запретны, да и семьи́ как будто не существует в природе. Ей, кстати, и впоследствии мало что перепадет от твоего высочайшего положения – разве что немного славы. Вот жрицам Энунны, специально обученным извлекать из мужчины всё до капли и тем на длительное время уничтожать всяческое желание, доступ к моему телу был вполне разрешен. Тем более что их действия мало были похожи на радость плотских наслаждений…
Да, как мне второпях объяснили, неразумному, кроме Дочерей Энунны имеются также и мощные сыны ее мужа Баали: охранители Энунны и изредка – отцы свободного потомства, служащего ее храму в уплату за воспитание и прокормление. Некое подобие монахов, собратьев покойного Грегора, так же приносящих обет безбрачия, только куда более воинственных. Вот есть же Сестры Чистоты, хотя их гораздо меньше Братьев, говорил мне один из наставляющих в моем новом ремесле. Так и здесь – не всем же на перекрестках статуями возвышаться, как юным ученицам. Самые умудренные сидят внутри храма на возвышении…
Так что я возрадовался тихой радостью, что моя кровиночка не собирала милостыни и вообще не имела близких дел ни с подателями благ, ни с целомудренными стражами.
А пока я эдак радовался, прошла священная седмица, меня раздели донага и взялись обмывать в семи водах, настоянных на серебре: одной горячей, трех теплых и трех ледяных попеременно. Трудное дело, особенно когда тебя взялось шатать, как тростинку под ветром. Потом стали принудительно облачать в семь одежд – слава Всемилостивому, хотя бы дворянских перчаток не напялили. И вообще все эти обширные парчовые лоскуты того вида, с коим мне не приходилось никогда до и после того встречаться, были более всего похожи на покрывала и обмоты, так что обременяли мою плоть несильно.
Затем меня взяли под руки и повели, как куклу, вдоль шеренг, что окаймляли мой путь на всем его не таком уж малом протяжении. Торжественно возвели на помост. И привели меня, болезного, к присяге на нашей общей с Хельмутом Книге, а затем вручили три вещи. Росомаховую шапку, сплошь расшитую жемчугами и синими яхонтами – чтобы мои мысли были мощны, изворотливы и обладали изрядной долей благого коварства. Вороной клинок, извитой, как змея на траве, – уничтожать скверну в себе и других. И серебряное зеркало в простой оправе, над которым временами как бы повисало в воздухе изображение гигантского рогатого змея, вытисненное на обратной стороне. Дабы видеть незнаемое, как мне сказали.
Всё самое важное на свете происходит, чудилось мне, на возвышении – но и как бы вдали от обычных глаз. В этих благих землях слишком быстро горе сменятся радостью, а белый свет обращается в радужное многоцветье.
Так я стал государем всех трех вер. Ибо монахи нохри, ассизцы и Господни Псы, благословили меня, знатные иллами одели и вооружили, а стройные ряды Дочерей Энунны, полускрытых виссоном, на всем пути вздымали над моей покамест непокрытой головой опахала из перистых пальм, листья которых были широки и остры на конце, как ножи со сходным названием.
И что означала сия тройственность? Вовсе не черепки от прекрасного, некогда разбитого сосуда, а скорее три слоя красок – красной, синей, желтой, – кои требуется наносить на бумагу для получения новомодной цветной печати. Как говорят здесь, нохри – для души, иллами – для прекрасной обыденности, Дом Энунны же – ради того, что в мире есть мужчины и женщины, их обоюдное тяготение и обоюдная радость. И каждое из трех высоких деревьев может вырасти до неба. Как рыцарь-марабут, я знал от всего того, как я позже понял, не более десятой доли, восхищаясь лишь тем, что учение моих Братьев дает телу свободу от земной тяжести, духу – от желаний плоти. Можно пари держать: моя дочь знала и испытывала ту же радость и ту же легкость, однако с несколько иным оттенком.