Чтение онлайн

Он должным образом отправился в путь, сознавая, однако, что, хватившись, те самые советники, которым в случае отмены передела грозит разорение, немедленно пошлют за ним своих лазутчиков, чтобы возвратить документ. Зная также, что все пути в Рим будут тщательно отслеживаться, он через Испанию отправился на Мальту, под защиту Ордена. Однако к той поре у него самого в отношении своей миссии наметилась некая двойственность. Он понимал всю значимость завещания и разрывался между нуждами своей страны и своих единоверцев. Вот тогда, поделившись со мною сокровенным, сэр Питер и обратился ко мне за советом. Я еще не определился, как его вдруг постигло несчастье. — На минуту Стокли скорбно примолк. — Завещание Генриха Восьмого было у меня в руках, и мне ничего не стоило предъявить его тогдашнему Великому магистру. Но я решил этого не делать. Я не хотел, чтобы совесть моя оказалась запятнана кровью десятков тысяч англичан. Поэтому завещание я положил в сундук сэра Питера и устроил так, чтобы он оказался в хранилище.

— Почему его было просто не уничтожить? — спросил Томас.

— Легко сказать: уничтожить… Тому препятствовала сама сила этого документа. Покуда он цел, ничто не коснется благополучия наследников короля. И меня это устраивало. Но с той поры, я заметил, в Англии произошел взлет протестантизма, и с правлением Елизаветы все больше католиков стало подвергаться гонениям. А потому, если возникнет необходимость, я найду способ использовать завещание, чтобы остановить занесенную руку протестантства.

— Ты думаешь шантажировать королеву? — изумился Томас.

— Я искренне надеюсь, что до этого дело не дойдет.

Наконец подал голос Ричард:

— Вы полагаете, что в ваших руках завещание будет целее?

— Во всяком случае, надежнее, чем у Уолсингема или у Сесила. Они непременно используют его для упрочения своего положения при дворе. Елизавета вряд ли осмелится противостоять воле людей, могущих угрожать обнародованием посмертной воли ее отца.

— Лучше ему находиться у моих хозяев, чем оставаться в руках католиков или попасть к магометанам, что сейчас наиболее вероятно, — мрачно заметил Ричард.

— Пускай я и католик, но прежде всего я англичанин, — гордо заметил Стокли.

Впервые за все время Томас несколько оттаял по отношению к Оливеру. Правда, тут же вспомнил, что именно этот человек сделал Марию своей женой и делал все, что в его силах, чтобы воспрепятствовать их встрече.

— Я вот чего не могу понять, — сказал Томас. — Зачем было угрожать Марии моим арестом? Она сказала мне, что уйти от тебя не может. Что менять прошлое уже чересчур поздно. Что теперь она твоя жена и пусть все так и остается.

Стокли уставился с ошарашенным видом:

— Она так сказала?

— Да.

Оливер зажмурил глаза, а лицо его исказилось болью.

— Боже правый, какую непростительную поспешность я проявил… Я не владел собой. После того как увидел, что ты уходишь из моего дома, я набросился на нее с упреками и сказал, что знаю про твой приход. И что она мне изменила.

— Нет, ничего этого не было, — покачал головой Томас. — Я бы многое за это отдал, но она мне отказала.

— Она… отказала… тебе? — Стокли с медленной мукой повел головой из стороны в сторону. — Что я наделал… Я недостойным образом на нее орал, обвинял в неверности, в блуде. А она стояла и вбирала все это молча. А затем сказала, что не любит меня. Что все время любила только тебя… — Оливер сглотнул. — Я потерял рассудок. Я ударил ее. Прости меня Бог, я впервые в своей жизни поднял на нее руку.

Томасу кровь застлала глаза. Он сжал кулаки.

— Она упала на стул, — с дрожью в голосе припоминал происшедшее Стокли. — На губе Марии была кровь, а затем в ее глазах я увидел страх. И что еще хуже, жалость и отвращение. Лучше бы она ударила меня в ответ, обозвала последними словами. Но она просто вот так на меня глядела. Из дома я буквально выбежал — и сразу же направился в собор молиться о прощении. А когда вернулся, ее в доме не было. Ни записки, ничего. Просто исчезла, вместе со служанкой. За те два дня я безуспешно облазил весь Биргу, и тогда понял, что не найду ее никогда. А если и найду, она меня к себе больше не подпустит. — На губах Стокли блуждала растерянная улыбка. — Она была для меня всем. Кроме нее, мне ни до чего нет дела. И вот тогда я решил отправиться сюда и принять смерть рядом с тобой. Не из приязни, что была у меня к тебе когда-то, но из ненависти. Ты причина моего отчаяния, Томас. И если провидение благосклонно, то твою гибель я увижу раньше, чем ты — мою.

— Тогда мне лучше присматривать за своей спиной, — сказал Томас, — коли враги у меня по обе стороны.

— Нет. Страшиться меня тебе не надо.

— Я и не страшусь, Оливер. Мне тебя просто жаль.

— А у меня к тебе ненависть. Я ее испытывал к тебе всегда. Но, как иной раз случается с ненавистью, она была неполной. Теперь я это вижу. Раньше мне хотелось мучить тебя, истязать, а затем уничтожить, как будто бы этим я мог ее избыть. Но нет, не могу. Моя ненависть неутолима. И ее не убавить никаким истязанием. — Стокли улыбнулся одними губами. — Казалось бы, странно, но я чувствую себя почти умиротворенным. Смерть мне не страшна. Страх вызывала лишь жизнь без Марии. А теперь она, эта жизнь, подходит к концу — здесь, в Сент-Эльмо. Для меня, для тебя, для твоего сына. Бедная Мария. Она по-прежнему думает, что Ричард в безопасности в Англии… Ради ее блага я надеюсь, что правды она никогда не узнает. — Он отставил пустую кружку и встал. — Ну вот, все, собственно, и сказано. Сейчас надо найти себе место прилечь, хотя заснуть все равно не смогу. У моей муки теперь лишь один выход.

Не дожидаясь того, что ему скажут в ответ, он встал и вышел во внутренний двор.

Ричард с угрюмым лицом поднялся и направился было следом, но Томас крепко взял его за запястье.

— Не надо. Оставь.

— Вы же слышали, — процедил Ричард. — Он поднял руку на мою мать.

— Он уже и так достаточно пострадал. К тому же он сейчас один из нас, ходит у смерти под боком… Зачем убыстрять для него и без того скорый конец?

Ричард покачал головой.

— Неужели сердце у вас так слабо, что не подвигает на действие?

— Напротив, сын. Мое сердце снова наполнено. Ведь ты же слышал? Она любит меня и любила всегда. А теперь ты знаешь, что она любит и тебя. Было бы лучше, если б ты остался с ней и избежал никчемной гибели… ну да видно, тому не бывать. — Он выпустил сыну запястье и взял за ладонь. — По крайней мере, в конце мы будем вместе.

Ричард, сдерживая внезапный наплыв чувств, глубоко поглядел отцу в глаза и кивнул.

— Вместе, пусть даже в конце.

Июнь, 23-е

В предрассветный час приготовления врага к штурму были уже явно слышны цепочке уцелевших солдат, растянувшейся по полуразрушенным стенам форта. Большинство защитников скопились у провала в стене, рухнувшей наконец под неустанным напором османских орудий. Из опоясавших форт сап и ложементов, где кучно собирались турки, доносилась приглушенная гортанная речь. По водной глади плескали весла и слышались отдельные выкрики впередсмотрящих, оглашающие простор бухты. В не рассеявшемся еще сумраке легко просматривалась темная масса галер, занимающих позиции, откуда можно будет помогать огнем береговой артиллерии, которая до этого справлялась с обстрелом Святого Эльма одна.

Как и у других, ночь у Томаса прошла на посту. Все эти долгие, прозрачно-бессонные часы он пролежал, подложив свернутый гамбизон под голову, глазея на ночной небосвод. В безоблачном небе полыхали косматые звезды. Созерцая их вечную безмятежность, он и сам преисполнялся спокойствия. Эти сияющие точки были здесь еще до того, как он сделал свой первый в жизни вдох; будут и завтра, когда он со всеми вместе канет из этого мира, пав в бою. Какая возвышенная, надменная отчужденность; плевать им на мелкую суетность человечества. Все великие дела, героические усилия, религиозный пыл, побуждающий людей убивать друг друга и охотно смотреть в лицо смерти, ничто в сопоставлении с этим непостижимым круговращением. Умирать смертью мученика не хотелось. Наоборот, как никогда хотелось жить, уверившись в любви Марии. Мысли о жизни, какой она могла бы быть, вызывали печальную улыбку. Когда ум обратился к грядущему дню, безошибочно дал о себе знать страх смерти. Скорей бы уж он унялся, а пасть, разумеется, лучше до Ричарда, чтобы, по крайней мере, не видеть ужасной картины гибели сына.