Чтение онлайн

А рядом с ней жеребёночек малый. Сам, как кобылица, белый, а гривка так золотом и плещется. «Вот куда бегает солнечный конь! К подруге верной, к сынку маленькому!»

Встала кобылица, подошла к солнце-коню, мордой в крутую шею уткнулась, плачет будто, а солнечный конь её успокаивает. Обернулся Лучик к жеребёнку. Тот лежит, молча, да на родителей смотрит. Слабенький совсем, не встаёт.

Понял Лучик, что солнечный конь каждую ночь сам сюда прибегает – не может подругу с сыночком с собой забрать. Взял Лучик жеребёночка на руки. Посмотрел на него Хорсов конь, кивнул головой, пошёл медленно. Долго ли шли, коротко ли – не знал Лучик. Не выходил на небо Хорс-солнышко, потому что конь солнечный с Лучиком и кобылицею шёл – дорогу назад показывал.

Подходят они к Хорсову двору. Разгневанный бог у ворот ходит – высматривает вора-Лучика. Глянул Хорс на добра молодца, на коня своего верного, на кобылицу белую, на жеребёночка, что Лучик на руках принёс. И пропал у Хорса гнев.

Обнял Хорс своего коня, погладил кобылицу, взял у Лучика жеребёночка, кликнул сестёр своих – Зорь-зарениц, поручил им за жеребёнком да за кобылицей присматривать. Оседлал коня – долгонько солнышко уже на небо не всходило. Зори-зареницы накормили Лучика да спать его уложили.

Вернулся вечером Хорс-солнце. Отпустил коня к подруге. Подошёл к Лучику. Благодарит Хорс Лучика и молвит: «Бери себе, Лучик, что пожелаешь! Ничего мне для тебя не жалко!» Подумал добрый молодец – попросить коня, что по воздуху бегать может, любые кручи одолеет и устали не знает. Да передумал. Другое Лучику важнее: «Одного прошу у тебя, Хорс-солнышко. Скажи, где суженая-милая моя? Кто похитил её, где скрывает?»

Нахмурился Хорс-солнце, говорит: «Похитила твою милую сила тёмная. Под землёй, в пещерах смрадных от глаз моих прячется».

Поклонился Лучик Хорсу, пойти уже хотел. Остановил его светлый бог. «Погоди, – говорит, – не хочу я тебя совсем без подарка отпускать. Эй, сёстры мои ясные, Зори-зареницы, ведите Лучику коня быстрого, что по горам-долам без устали скачет, да по небу, как по земле ходит. Глянул Лучик, ведут Зареницы жеребца-красавца. Сам весь белый, а грива золотом льётся. «Не узнаёшь? – Хорс спрашивает. – Это жеребёночек, которого сам ты принёс. Его сёстры мои тридцать три раза в рассветной росе искупали, тридцать три раза вечерним дождём напоили, да ночью вместе с отцом гулять отпустили. А поутру ветер в гриву вплели, бликами солнечными подковали, да по лунной дорожке домой привели. И стал не слабенький жеребёночек, а конь-огонь, в скорости моему солнечному коню соперник! Бери, Лучик, коня – он тебя и в беде не бросит и верным помощником будет. И темной силы, что милую твою похитила, не побоится. Ты его спас – тебе им и владеть!»

Поклонился Лучик Хорсу-солнышку. Подошел к коню, погладил, потрепал шелковую гриву. Конь к Лучику тянется, за рукав теребит – лакомство выпрашивает. Достал Лучик из котомки горбушку, дал другу новому, обхватил шею, запрыгнул на спину без седла. Зачем узду на друга набрасывать? И так чувствует волшебный конь, куда хозяину надобно. Да не уронит он хозяина, хоть браги на пиру перепьет, хоть в сече порублен будет – даже мертвого вывезет.

Хорс в небесах, орёл в облаках, пёс на следу, конь на скаку. Дайте Лучику глаз верный, удар точный, ум быстрый, путь чистый. Слово Жданкино крепко будь: как нитка к веретену, так ты к дому моему!

Визарий

Эрик это диво назвал сложным оборотом – «магический артефакт». Я выпучил на него глаза, он ухмыльнулся и смущённо потёр нос:

– Это значит «что-то кем-то сделанное с магией вперемежку». Так мой шибко умный дружок говорит. А тебе не нравится?

Мне не нравится шибко умная задача, которую ты нам задал. И то, что сам ты эту задачу не упрощаешь.

По части упрощения тут никто не постарался. Аяна нынче ходит странная: тихая, как утро, всё улыбается. Это моя жена, грозная, как легион в строю? Похоже, её болезнь серьёзнее, чем думал, но когда спрашиваю, ответа не даёт. Прежде она никогда не выдавала любви напоказ. Было такое - я даже думал, что нужен ей лишь на время, пока излечится от боли, от страха перед мужчинами. Меня она не боится, вот и доверилась. Нежность принимал за благодарность, и сам благодарил тем же: за то, что не пренебрегла любовью, отогрела. Всё казалось, что придёт час – она вскочит на свою вороную и умчится на волю в ночь, которой сама сродни. Я ждал этого часа со страхом и смирением.

А дождался непонятного. Неистовый степной пожар обернулся мирным очагом, кажется, разожжённым для меня. И в этой её тихой нежности было что-то пугающе беззащитное, так, что сжималось сердце от страха за неё. Тем более что бояться были причины.

Рейн встретил меня одного, когда я шёл из священной рощи. Знаю, что у германцев строго на этот счёт: заходить туда имеют право лишь жрецы, склонив голову, с покорностью, чуть ли не в оковах. Я, понятно, особым пиететом по части германских богов не страдал, а в святилище влез от полной безысходности и отсутствия свидетелей. Мне нужно было посмотреть место, откуда пояс пропал.

Хаген проговорился, что после кражи Тотила почти из дому не выходит. И пытался внушить мне мысль, что коварный слепец стережёт там похищенное. Похищенное у себя самого? Нелогично.

Другим источником сведений был говорливый грек Теокл. У наблюдательного держателя таверны на всё своё мнение, и я склонен к нему прислушаться. Корчмарь удачлив, едва ли он мог бы вести дела, не разбираясь в людях. Его объяснение поведению Тотилы существенно разнилось с Хагеном.

– Слепец стал ходить неуверенно. Прежде, когда пояс был на нём, он разбирал дорогу лучше, теперь тычется, как щенок в мамкину титьку.

Снова эта сказка о магической силе пояса! С кем бы о нём поговорить? Эрика мне не хватало – жизнерадостного гиганта, который заманил меня сюда. Он-то с его широким взглядом мог рассказать мне то, что требовалось. Но Эрика не было в селении, и давно. У кого не спрашивал, никто мне про него сказать не мог.

Тогда я пошёл в священную рощу. Тотиле без пояса не добраться, а больше туда никто не вхож. Лугий мне сопутствовать не захотел, он со вчерашнего вечера сидел за столом в корчме и, не отрываясь, смотрел в свой стакан. Что-то в этом селении давило на него, похожее на чувство вины. Вины за убийство Эйнгарда? Вот уж не думаю!

Святилище германцев было светлой и чистой дубравой с одной широкой поляной, посреди которой рос дуб-исполин. Вполне достойное воплощение мирового древа, на котором девять дней провисел сам бог Водан. Хотя нет, кажется, мировое древо – это ясень. Здесь же был дуб – древо Донара.

Я излазил рощу едва не на четвереньках, искал снятый дёрн, вскопанную землю, перевёрнутые камни. Хаген рассказал, что пояс пропал, когда слепец уединился в святилище, чтобы беседовать с богами. Слух у слепца тоже не слишком хорош, а после таких бесед, как говорили, его и вовсе водили под руки – так много они отнимали сил. Интересно, а сюда его кто приводил? И кто уводил обратно? Я не заметил в селении младших жрецов. Но стоило спросить об этом, рассказчики испуганно смолкали.

Неужели это делал брат-вождь? Сомнительно. И всё же именно вождя я повстречал на опушке. Неприятно, если учесть, как он относится к нашим поискам. Нередко жизнь сводила меня с людьми, которые не ведали Правду Меча и не слышали о моём Боге. Здесь было иначе, здесь понимали, но говорить об этом не хотели. И нашей помощи не хотели тоже. Почему?

Рейн подходил ко мне тяжёлым, широким шагом, и мускулы на груди и плечах, ходили ходуном. В кулачном поединке я его никогда не превзойду. Одна надежда на науку Томбы и его чёрного народа, который привык одолевать силу подвижностью. Эти приёмы меня не раз выручали.