Меч Константина
Шрифт:
Канн вытащил из кармана кителя сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул его и положил на стол перед Петриней. Это была карта, где легко можно было различить восточную часть города, которую пересекала древнеримская виа Милитарис [34] . В самом низу карты виднелась надпись на латыни. Петриня начала медленно шептать странные стихи, начинавшиеся словами «Arcana Constantina»:
– Константинова тайна, святая тайна…
– Ого! – Канн опять осклабился. – Здесь и домохозяйки получают классическое образование. Ты знаешь латынь?
34
Виа Милитарис – древнеримская военная дорога, проходившая через Сичевачское ущелье близ Ниша.
– Да, – пробормотала Петриня, – отец меня выучил.
– Прекрасно. Тогда переводи все, до конца.
Петриня откашлялась и принялась усиленно изучать пожелтевший обрывок карты:
– Это… стихи…
– Можно и так сказать.
– Здесь говорится об императоре и… – Петриня внезапно умолкла, но вскоре осторожно продолжила: – И о чём-то, чего он боялся.
– Константин ничего не боялся! – Канн был исполнен самоуверенности, однако сейчас его голос прозвучал не очень убедительно.
Не обращая ни малейшего внимания на только что произнесенные офицером слова, Петриня начала читать стихи, написанные в нижней части карты:
Константинова тайна, святая тайна камень под моим языком нож в моем сердце мрак, истекающий из утробы оттуда, куда вонзился меч
Константинова тайн
Константинова смута глаза великого солнца и молчание Агнца Божьего
Константинова тайна
Константинов грех предчувствие, вросшее в тело страх, зубами дробящийся
Петриня Раевски прекратила читать и мелко вздрагивающей рукой осторожно отложила карту в сторону.
– Что это было? – спросил Марко Шмидт.
– Дальше неразборчиво.
– Ну и что? Это всего лишь стихи. Мы даже не знаем, кто их написал.
– Это не просто песня, господин…
Петриня встала и направилась к комоду. Из одного ящичка она извлекла кулон, привязанный к длинной шелковой нитке. Вернувшись к столу, она замерла над картой. Канн завороженно смотрел, как под печальный напев на незнакомом ему языке подвешенный на нитке кулон начал кружиться над картой. Прошло некоторое время, и кулон неподвижно завис.
Канн уставился в карту:
– Вы были правы, Шмидт. Он там.
– Я же говорил…
Эсэсовец взял со стола бумагу, сложил ее и спрятал в карман.
– Ты понимаешь, на что указала нам? – спросил он Петриню.
– Нет.
– Я верю тебе. И потому не убью.
– Я… Вероятно, что вам надо найти вторую часть этой… бумажки. Я думаю, это очень важно.
– Никого не интересует, что ты думаешь, – сухо ответил Канн.
Шмидт с эсэсовцем направились к выходу, но голос Петрини остановил их в дверях:
– Первое, что вы почуяли сегодня утром, была ваша собственная кровь. Когда вы порезали левую щеку. Бритва притупилась, и вы нажали сильнее, чем следовало. А эта складка на вашей форме… Солдат, которого вам выделили в ординарцы, ленив и неловок. Вы ударили его в челюсть так сильно, что у него выпали три зуба. Поэтому вы все время потираете левую руку.
– Откуда ты… – пробормотал Канн, все еще стоя спиной к старухе.
– Где-то в песке вы закопали вещь, которую считаете исключительно ценной, – продолжила Петриня ровным голосом без тени эмоций.
Канн опустил руку на кобуру.
– Вы планируете вернуться и выкопать ее после войны. Но вы ошибаетесь, майор Канн…
Привычным движением эсэсовец вынул из висевшей на поясе кобуры свой длинноствольный пистолет девятого калибра.
– Вы не вернетесь. Потому что и вас… Как ту самую вещь…
Канн передернул затвор.
– …закопают!
Свинцовая тишина повисла в комнате. Канн все еще стоял спиной к Петрине. Шмидт смотрел ему в лицо, но не решался вымолвить ни слова.
– Ты ничего не знаешь обо мне, женщина… – процедил сквозь зубы Канн таким тоном, что Шмидт невольно поежился.
Комната была пропитана запахом ладана и яблок, за окном, два выбитых стекла которого были заделаны тряпками, стояла летняя жара. Лампадка перед иконой святого Луки медленно догорала.
Канн вернул пистолет в кобуру, решительным шагом вышел из дома и направился к калитке. Шмидт, ковыляя, поспешил за ним.
Петриня Раевски глубоко вдохнула теплый летний воздух. Потом не спеша подошла к иконе святого Луки на стене, и с облегчением перекрестилась.
Она стояла смирно, не шевелясь, как на службе, и ей казалось, что иконописное лицо улыбнулось ей.
12
В железнодорожном депо, в канцелярии начальника поставок тыла 727-й пехотной дивизии, было весьма оживленно. Капитан Эккарт не скрывал удовольствия от того, что его старый боевой товарищ Герман Рихтер нанес ему неофициальный визит, который, под прикрытием служебного расследования, превратился в пирушку, приправленную приятельскими разговорами, хорошей едой и обильной выпивкой.
За столом угощались курятиной, консервированной говядиной, овощами и молодым домашним сыром. Рихтер принес банку греческих маслин, которые жевал с наслаждением, попивая домашнюю препеченицу. Когда около полуночи появился фельдкомендант фон Фенн, Эккарт и Рихтер были уже тепленькими.
Эккарт, высокий черноволосый уроженец Вены, на грубом лице которого выделялись два шрама – на подбородке и скуле, поднялся, чтобы дружески приветствовать фон Фенна, с которым он был знаком еще по военной академии. Поздоровавшись, он с любопытством указал пальцем на длинный предмет, замотанный в непромокаемую ткань, который фельдкомендант принес с собой:
– Что это здесь у тебя, Отто? Неужели какое-нибудь местное изысканное лакомство? Или несколько бутылок французского вина?
Отто фон Фенн усмехнулся и, размотав ткань, вытащил старый охотничий карабин своего отца.
– О, Царь Небесный! – воодушевился Эккарт, поглаживая длинный ствол. – Какая красота!
Фон Фенн сбросил форменный плащ и повесил его на крючок, после чего уселся за стол, предварительно положив рядом карабин. Рихтер налил ему ракии:
– Домашняя препеченица [35] . Настоящий нектар! Правда, крепковата, но мы к ней уже привыкли, не так ли?
35
Препеченица крепкий спиртной напиток двойной перегонки.