Чтение онлайн

Вышли из землянки и, не сговариваясь, присели на толстый ствол березы, сваленной вчера взрывом фугаски. Задымили папиросами. Молчали, каждый думая об одном и том же. Рокот боя доносился сюда со всех сторон и даже, казалось, из-под самой земли.

Первым заговорил дивизионный комиссар Лобачев. Спокойно, по-мужицки рассудительно он сказал будто сам себе:

– Приказы в Красной Армии не обсуждают, а выполняют. Это - закон.

– Кто же обсуждает?
– обидчиво удивился Лукин.

– Лично я... Да-да, я обсуждаю этот приказ!..
– Лобачев с ухмылкой покосился на командарма, затем на начальника штаба.

– Этого от тебя я не слышал!
– строго сказал Лукин.

– Я тоже.
– Шалин закашлялся, выдохнув облако табачного дыма.

– Оглохли, значит?
– Лобачев удовлетворенно засмеялся.
– От бомбежки или от боязни посмотреть правде в глаза?

Лукин вдруг придавил каблуком сапога недокуренную папиросу и с нарастающим раздражением упрекнул Лобачева:

– Не люблю, комиссар, когда ты в загадки играешь!.. Сейчас не до ребусов!

– Так вот, без загадок и ребусов.
– Лобачев спокойно посмотрел на собеседников: - Мы доложили Военному совету фронта о принятых мерах для удержания северной части Смоленска и о том, что делаем все возможное, чтобы выбить фашистов из южной... Так ведь?". Но мы ни словом не обмолвились о предъявленных нам обвинениях.

А молчание - знак согласия... Я же не согласен... Но главное в другом.

– В чем же?
– озадаченно спросил Лукин.

– В том, что в боевых условиях нагонять на командиров Красной Армии, как и любой другой армии, чрезмерный страх - не мера для достижения успеха. Страх лишает людей здравомыслия... От испуганного командира пользы мало, а его страх обязательно передастся еще и подчиненным ему людям. Он, этот страх, проявится в неуверенных действиях войск...

– Не томи!
– прервал Михаил Федорович Лобачева.
– Что ты хочешь, в конечном счете?..

– Хочу напроситься на разговор по прямому проводу с членом Военного совета фронта товарищем Булганиным.

– Много бы я дал, чтобы услышать, как тебе ответят с другого конца провода!
– Лукин рассмеялся, кажется, искренне, растворив в смехе накопившееся напряжение.
– О чем ты говоришь, Алексей Андреевич?! Я еще западнее Шепетовки насмотрелся на испуганных людей!.. Страх позади! Там, где слово "окружение" порождало панику.

– Я совсем о другом!
– Лобачев развел руки.
– Я о страхе командира перед ответственностью за принятое им решение. А полученный нами приказ такую боязнь может породить...

– Ну, иди вызывай товарища Булганина.
– Лукин поднялся, чтобы уйти в автобус.
– Хотя ты и прав, но только частично. Ведь приказ о предании суду прежнего командования Западного фронта во главе с генералом армии Павловым, хотя их до смерти жалко, не поверг нас с тобой в ужас?! Встряхнул как следует командирский корпус Красной Армии! И привел кое-кого в нужное состояние!.. Так почему этот приказ главкома не сделает полезного дела?.. С нас строго требуют, и мы покрепче будем требовать...

– Я тебе, Михаил Федорович, о духе приказа, а ты о букве. Я об опасности породить в армии страх как самое острое из всех чувств человека. О ней, этой опасности, помнили полководцы всех времен и народов... Известно, например, что того, кто бежал с поля боя, даже не столкнувшись с врагом, наиболее трудно заставить вернуться в бой. Быстрее вернется тот, кто уже видел врага, дрался с ним и пусть даже был побежден. Быстрее пойдет в атаку и тот, кто еще совсем не видел врага. Иным страх более нестерпим, чем сама смерть!..

Генерал Лукин ничего не успел ответить на эту пространную тираду. Перед ним встал, выйдя из землянки, бледнолицый и тощий лейтенант с красной повязкой на рукаве. Обратившись к генералу, как положено по уставу, он передал ему пахнущий казеиновым клеем бланк с телеграфным текстом. Лукин читал телеграмму долго, будто расшифровывая. Затем хмыкнул и протянул ее Лобачеву:

– Тут нечто, подтверждающее твою философию от сегодняшнего дня. Слова Михаила Федоровича прозвучали с ироничной грустью. Лобачев прочитал вслух:

– "Малышева, взорвавшего мосты через Днепр и помешавшего восстановлению положения в Смоленске, арестовать и доставить в штаб фронта..." Подпись: "Прокурор фронта..."

– Но ведь полковник Малышев поступил согласно нашему приказу, напомнил полковник Шалин.
– Я вместе с начальником инженерной службы готовил бумагу... Правда, мы сказали тогда Малышеву, что приказ вступит в силу после того, как штаб фронта даст "добро"...

Завластвовало удручающее молчание, будто все чувствовали себя в чем-то виноватыми и устыдились друг друга.

– Подготовьте прокурору объяснительную телеграмму, - прервав молчание, хмуро приказал Лукин начальнику штаба, а затем уставил чуть насмешливый взгляд на Лобачева: - Пророк с комиссарской звездой...

– Почему бы и не пророк?
– В голосе Лобачева зазвучал смех.
– Я однажды напророчил самому товарищу Ленину!

– Ну, так сильно не загибай, - предостерег Лукин, однако посмотрел на Лобачева поощрительно, ибо любил слушать его рассказы о трудном сиротском детстве, голодной, но боевой юности, и особенно о том периоде, когда Алексей Андреевич был кремлевским курсантом, не раз стоял на посту № 27 у квартиры Ленина и многажды видел и слышал вождя.

– Не совсем, конечно, Ленину, - поправился Лобачев, - а моим друзьям, которые хотели упростить Владимиру Ильичу процедуру уплаты им партийных взносов...

Послышался нарастающий гул моторов. Он ширился, будто заполняя все пространство вокруг, звучал все отчетливее и устрашающе: почти на бреющем полете шла вдоль магистрали Минск - Москва видимая сквозь плетение ветвей деревьев шестерка "юнкерсов". Зенитчики, прикрывавшие этот лес, не открывали огня по столь заманчивой цели: нельзя было демаскировать штаб армии, пока над ним не нависла прямая угроза.