Чтение онлайн

– А вот и наш охотник возвращается. Смотри-ка ты, с добычей!

– Я нисколько в нем не сомневалась, – добавила Белка.

Доброшка свалил кабанчика и присел к костру.

– Рыбка? А мне оставили?

– Извини, Доброшечка, заболтались, все скушали.

– Эх вы, друзья еще называются!

То, что спутники не оставили ему жареного окунька, переполнило какую-то чашу внутри. Мирная жизнь утиной семьи, напомнившая ему о родном доме, фраза Белки, усталость и переживания минувшей ночи вдруг как-то разом чугунными гривнами повисли на душе. К глазам подступили предательские слезы. Будто он ребенок, в самом деле! Не желая, чтобы товарищи заметили его слабость, Доброшка вскочил и пошел к берегу. Уселся у самой кромки воды, обхватил колени руками и стал глядеть на воду.

Волны легонько лизали прибрежный песочек. Шуршала галька, шелестели листья прибрежных осинок, ритмичные всплески сплетались в тихую музыку реки. Где-то в этом потоке текут и струи родной Летоши, быть может, вот именно эта волна так же облизывала деревянные мостки, от которых три месяца (а кажется, что тридцать лет) назад отчалил сосновый плот.

Доброшка протянул руку и дотронулся до воды. Волна, как щенок, лизнула ему ладонь, будто передавая привет от родного причала.

Так можно было сидеть долго. Доброшке казалось, что он может сидеть так, глядя на бегущий мимо него поток, всегда. Всю жизнь.

Кто-то тронул его за плечо. Это была Белка.

– Ты что грустный?

Доброшка уже открыл было рот, чтобы рассказать про уток, про то, что чуть не убил себя в утином облике друзьям на завтрак, а они ему даже окунька не оставили, про то, что вода в реке – она мимо дома его протекала, а теперь вот руку ему погладила… Открыл и закрыл.

Глупо было все это говорить.

– Устал немного.

– Пойди поешь.

– Так чего есть, вы ж все съели?

– Там Алеша мясо пожарил.

– Когда успел?

– Да он редким мастером оказался. Нарезал потонку поросенка твоего, побросал на угли – вмиг испеклось: пальчики оближешь.

Доброшка хотел продолжать обижаться. Но жареное мясо пахло необыкновенно вкусно, Белка смотрела ласково. Было бы красиво остаться сидеть в одиночестве на берегу. Но внутри громко заурчало. Отказываться от еды было смешно. Белка толкнула Доброшку в бок:

– Вот видишь, твой живот уже сказал свое веское слово. Кончай дуться, пошли есть.

Доброшка все медлил. Но голодное пузо опять выразительно пропело заковыристую мелодию. Сохранять грустное выражение на лице было никак не возможно. Доброшка взглянул на едва сдерживающую смех Белку и сам расхохотался. Ледок, которым подернулась душа, был сломлен. Доброшка пошел к костру.

Алеша в самом деле оказался знатным кулинаром. Мясо шипело на углях, на тряпочке была приготовлена соль, рядом лежал пучок медвежьего лука – черемши.

– Садись, охотник, твой кусок по закону – лучший. – Молодой дружинник продолжал свежевать тушку.

Доброшка принялся уписывать снедь так, будто в жизни не едал. Наевшись, устроился поудобней и принялся смотреть на огонь. Оказалось, зрелище это не менее завораживающее, чем вода.

– Спасибо, Алеша. Не едал ничего вкуснее.

– Тебе спасибо, Доброшка. И прости, что мы тебе рыбки не оставили. Заболтались.

– Да уже понял, что заболтались. О чем хоть говорили-то?

– Толковали промеж собой, что дальше делать будем.

– И что надумали?

– Да ничего конкретного.

Доброшка откинулся на спину, засунул в рот травинку и отдался созерцанию облаков. Как известно, человеку с самых первых времен никогда не надоедает смотреть на то, как горит огонь, как течет вода, как плывут облака и как другие работают.

– Алеша, все хотел тебя спросить: как ты в пещере оказался и чем кончилась битва?

– Да я вот уже Белке рассказывал… Как кончилась битва, я могу только догадываться. Видимо, ничем хорошим для наших она не кончилась.

– Разве ты не знаешь?

– В том-то и дело, что не знаю. Я на коне поскакал, как полагается, на ворога.

– Да, я видел.

– Пошла рубка. А потом, судя по тому, что у меня до сих пор в голове колокола звонят, получил по шлему либо дубиной, либо мечом плашмя. Очнулся – меня уж волокут куда-то спешно. Руки-ноги связаны. Остальное ты и сам знаешь.

Доброшка повернулся на бок, подпер голову рукой и принялся смотреть, как Алеша сноровисто управлялся с кабаньей тушкой, а Белка на краю поляны плела ромашковый венок.

– А что о дальнейшем надумали?

– Да чего тут думать, все понятно: нужно в Киев плыть. Тем более что мы теперь на прямой дороге – садись в ладейку да плыви.

– Вместе?

– Да вот и мы с Белкой об этом больше всего и толковали. Неплохо было бы кому-нибудь назад воротиться. Узнать, что с Яновой дружиной приключилось. Да и весть в Колохолм подать было бы неплохо.

– Надумали меня отправить?

Алеша смутился:

– Да, была у меня мысль.

– А ты с Белкой и измарагдами, значит, в Киев, к стольному князю?

– Ты погоди, – дружинник поднял голову от работы и посмотрел на Доброшку, – не кипятись. Мысль была, да сплыла. Ты добыл камни, ты из полона меня вызволил, тебе и честь от князя принимать.

– А кто в Колохолм поедет? Ты?

– Нет. Мы все вместе поедем в Киев. Ты хоть герой и удача за тобой ходит, а все ж трое лучше, чем двое.

«Да, я всего лишь мальчишка, необычный мальчишка», – вспомнил Доброшка Белкину фразу из невольно подслушанного разговора, но вслух не сказал. Алеша меж тем продолжал:

– В Колохолме нас раньше будущей весны никто не ждет. Волноваться не будут. Остатки Яновой дружины мы вряд ли сможем найти, не сидят же они на месте. А вот напороться на людей Ворона – запросто. Поэтому мы двинемся вниз по реке. Идти будем ночами. Вороновы дружинники рано или поздно найдут свой насад и попрут за нами. Придется нам и с огнем быть осторожней. Но сегодня празднуем победу: едим, отсыпаемся, отдыхаем. А вечером двинемся, Бог даст.

Алеша организовал движение путников по хорошему дружинному распорядку. Ночью плыли. Течение несло ладейку вперед, однако работать веслами приходилось немало. То и дело приходилось огибать небольшие островки и отмели, едва видимые в темноте. Под утро закидывали снасть, и к тому моменту, когда вставало солнце, в садке трепыхалось пять-шесть рыбин. Выбирали место для остановки. Прятали ладью: втаскивали на берег или выбирали заводь, прикрытую ветвями.