Чтение онлайн

— Если это ты называешь «мила», боюсь представить, как ты ведёшь себя с теми, кого ненавидишь..

Она сдаётся. Садится на скамейку и забирает у меня из рук бутылку, вращая в пальцах холодное стекло. Она уже немного пьяна и, наверное, поэтому решилась рассказать о том, что её заметно мучает. Закрываю глаза, чувствуя, как кружится голова.

— Как ты понимаешь, я не всегда была… ну, ночной жрицей. В детстве у меня была нормальная жизнь. Скромная, но спокойная. Счастливая. Моя мама умерла молодой, как и твоя, а папа проводил много времени вне дома, потому что работал торговцем. Поэтому, наверное, я всегда чувствовала себя самостоятельной и независимой. Именно папа научил меня читать и писать, он же рассказывал мне секреты успеха в торговле: иметь подвешенный язык, продавать качественный товар и предлагать выгодные условия… Думаю, эти советы полезны не только в вопросах купли-продажи, но и в обычной жизни. Он был очень умным человеком, и хотя его ремесло развивалось не так хорошо, как ему хотелось, всё же оно приносило неплохой доход, чтобы достойно жить, пускай и без излишеств.

Могу ли я представить её? Маленькую милую девочку на руках единственного оставшегося близкого человека…

— Когда мне было десять, в городе началась эпидемия. У вас, дворян, всегда есть лекарства и волшебники, которые спасают вам жизни, но для всех остальных это время было непростым. Я сама заболела и наверняка умерла бы, если бы мой папа не продал всё, что у нас было, чтобы купить лекарство. Но в итоге, когда он заразился сам, я уже не могла ему ничем помочь. Он скончался… и я осталась одна.

Одна всего в десять лет? Ребёнок, которому пришлось выживать… как? Занимаясь проституцией?

— Некоторое время я справлялась, жила на оставшиеся деньги, закладывала ценные вещи, но это всё быстро кончилось: я не могла больше платить хозяйке, и она вышвырнула меня на улицу.

Мы оба смотрим на небо так, словно пытаемся найти там ответы, которых нет на земле. Почему в мире бывает такая несправедливость, если нас защищают Стихии и звёзды?

— Следующие четыре года я провела на улице, выживая, как могла. Воровала и обманывала дворян, у них всегда было, чем поживиться. Пробиралась на рынок и питалась тем, что удавалось стащить. Спала, где придётся, почти всегда под открытым небом. Особым везением было проникнуть в какой-нибудь дом и заснуть на лестничной площадке. Мне было примерно столько же, сколько Хасану, когда я попалась на глаза лорду Кенану.

Наши взгляды встречаются. Сердце делает странный кувырок, будто не может спокойно оставаться на месте, слушая такие откровения. Будто не может поверить, что она делится этим со мной.

— Я знаю его, — хрипло произношу я голосом, не похожим на мой. Кенан никогда мне особо не нравился. Вечно казался фальшивым, более лицемерным, чем все остальные придворные. И у меня сложилось впечатление, что он не относится к королю с должным уважением. Такие встречаются обычно среди тех, что кичится чистотой крови и безупречной репутацией рода. Но и деньги тоже, как в случае Кенана, позволяют считать себя выше правящей семьи. — Алчный человек, и чересчур зазнавшийся. Все мы знаем, что приносит ему наибольший доход, — я многозначительно окидываю её взглядом с головы до ног, — тем не менее, его состояние действительно впечатляет.

Она пожимает плечами. Видимо, у меня не очень хорошо получается подправить её мнение о высших слоях общества.

— Может, если бы я знала об этом тогда, то не стала бы принимать его помощь. Но для меня всё выглядело так: ко мне подошёл дворянин и пожалел бездомную сиротку. Пообещал помочь, дать крышу над головой. Протянул руку, уверяя, что всё будет хорошо. Я поверила и пошла за ним. Думала, он удочерит меня или возьмёт на работу в качестве горничной. Будь оно так, я бы уже была безмерно счастлива. Но той ночью…

Она запинается. Эта пауза заставляет меня нервно ёрзать на месте. Сама она, кажется, изо всех сил пытается сохранить самообладание и удержать лицо без эмоций, с каким она говорила с самого начала. Что будет, если она сорвётся? Она разрыдается? Или такую боль даже выплакать нельзя?

— Той ночью он сам взялся обучить меня новой работе, которой мне предстояло заниматься каждую ночь. И лично позаботился о том, чтобы в ту ночь я стала женщиной.

Тяжело сглатываю, хотя к горлу подкатывает тошнота. Скольких ещё девушек он заставил этим заниматься? Скольких девочек четырнадцати лет, а то и младше, он привёл в бордель, потому что им было не на что жить? Мне тошно от одной только мысли. Знает ли об этом мой отец?

Скорее всего, нет. Иначе он бы предпринял какие-то меры. Это ужасно, это несправедливо.

Что бы сделал я, будь у меня власть?

— Тебе пришлось нелегко, — пытаюсь подобрать слова, пока ещё затишье, чтобы не грянула буря. — Похоже, что ты… прошла через настоящий ад.

И рассказывает об этом мне.

— Никакой жалости, помнишь?

Она передаёт мне бутылку, будто решив, что мне она сейчас нужнее, хотя сама постоянно отпивала понемногу, пока рассказывала свою историю. Осталось меньше половины, что радует. Это не поможет справиться с тошнотой. Я чувствую себя даже хуже, чем было, и сомневаюсь, что это как-то связано с алкоголем или усталостью.

— На всякий случай отмечу, — говорю я, пытаясь немного снизить напряжение, — не все из нас такие.

Судя по взгляду, который она на меня бросает, очевидно, что её опыт доказывает обратное.

— На своей работе, если ты ещё не понял, я встречала многих мужчин. Лично видела, какие вы на самом деле. Но это не самое главное. Ты ещё хочешь узнать, что я сделала, перед тем как сбежать из Дуана? Может, тогда ты перестанешь меня жалеть или хотя бы перестанешь смотреть как на бедную несчастную девочку, совершенно незаслуженно обиженную жизнью?

Жестом показываю, чтобы продолжала, хотя часть меня хочет встать и немедленно вернуться в столицу, чтобы пожаловаться отцу или самому навести порядок — я ещё не знаю. Наверное, всё же второе. Мне бы хотелось, чтобы это было в моей власти.

— Поначалу было непросто, — признаётся она. — Как я уже сказала, труднее всего приходится, когда ты не выглядишь счастливой, когда клиенты видят, что тебе это не приносит удовольствия. Первые месяцы были самыми ужасными. А потом я научилась. Мне больше некуда было пойти, все эти годы на улице я была на грани выживания. В борделе же обо мне, по крайней мере, заботились: кормили-поили и отдавали часть заработанного мной, так что вскоре я начала копить. Затем я научилась нескольким хитростям: например, поняла, что правильное поведение даёт мне определённую власть над мужчинами, — её кривая улыбка напомнила о том, как она взяла верх надо мной в том тёмном переулке. Такое чувство, что поцелуй, словно бы всё ещё горящий на моих губах, отпечатался на коже. — Я даже… приспособила советы отца: быть щедрой на приятные слова, всегда выглядеть и вести себя наилучшим образом, выбивать наиболее выгодные условия. Можно сказать, я вела своё дело, зарабатывая деньги. Мне всё ещё не нравилась такая жизнь, но я старалась извлечь из неё максимальную выгоду. Да, некоторые принимают такой образ жизни. Не всех женщин держат там силой. Проституцию можно воспринимать таким же ремеслом, как и многие другие, к тому же довольно прибыльным, если правильно себя вести, но это возможно только если ты готова посвятить себя этому. А я так и не смогла. Меня заманили туда обманом и… Возможно, я была слишком труслива, чтобы пытаться найти другой выход. До недавних пор.

Её глаза блестят. Она пьяна, ну, или начинает пьянеть потихоньку. Звёзды наблюдают за нами с таким же интересом, как и мы на них.

Если смотреть на них достаточно долго, не моргая, они начинают плясать.

— В итоге, хорошо это или плохо, но я стала любимицей Кенана. Не раз он освобождал меня от других клиентов, потому что хотел заполучить только в своё распоряжение. Я заняла особенное положение, достойное самых увесистых кошельков. Только не думай, что это нечто хорошее: как правило, чем выше цена, за которую тебя покупают, тем омерзительнее тот, кто тебя использует, — она вздрагивает, и мне хочется обнять её за плечи, согревая, хотя знаю, что дело совсем не в холоде. — Конечно, я не раз порывалась уйти, но Кенан всё время напоминал мне, что за пределами борделями я никому не нужна. «Здесь у тебя вся жизнь, Линн. Ты принадлежишь этому месту. А снаружи тебя ждёт только смерть. И ничего больше». Долгие годы я боялась, что это окажется правдой, и никуда не уходила. Но вчера ночью… я решила, что с меня хватит, — она поднимает глаза на меня. Это было прошлой ночью? Кажется, уже прошла тысяча лет. — Как только он закончил пользоваться мной, я сообщила ему, что ухожу, как и много раз до этого. И, как много раз до этого, он повторил свою предостерегающую речь. Но на этот раз я не стала его слушать… Он напал на меня, — она закрывает глаза. — И я его зарезала.

Бутылка опустела. Швыряю её в небо. Не знаю, что на это сказать. Могу только сидеть, опустив голову и разглядывая собственные ладони. Думала ли какая-нибудь женщина так про меня? Что я просто животное. Думает ли так девушка, только что излившая мне свою душу? Сравнивает ли меня с мужчинами из своего прошлого?

— Это не твоя вина, — успокаиваю я, поднимая взгляд на неё. — Ну, то есть, да, ты поступила плохо и сделала это сознательно. Но иногда… обстоятельства сильнее нас.

— Хочешь сказать, тебе не страшно путешествовать вместе с убийцей? Хотя, честно говоря, я даже не уверена, убила ли его…