Чтение онлайн

И больше всего меня пугает то, что я не знаю, смогу ли когда-нибудь вообще. Он говорит, что прежняя Линн никуда не делась, но что, если она никогда не проявит себя? Что, если она умерла навсегда?

Однако есть кое-что, что даже Кенан не смог у меня забрать. Он лишил меня гордости, чести, радости, личности.

Но он даже близко не смог подобраться к моим чувствам к Артмаэлю.

Всхлипывая, я смотрю на него. Как минимум, он имеет право знать, что хотя бы это не изменилось. Что я больше не боюсь любить, потому что даже если сейчас мне только больнее, зная, каково это любить его, было бы намного хуже никогда не испытать этих чувств.

— Я люблю тебя… Даже сейчас, Артмаэль… Даже если… никогда не стану прежней — той девушкой, которую ты полюбил, я всё равно… люблю тебя… Я очень сильно тебя люблю…

В его глазах тоже стоят слёзы.

— Я останусь рядом с тобой, — шепчет Артмаэль надломленным голосом. — Не знаю, будет ли этого достаточно. Выйдет ли из этого хоть что-то. Но… я хочу попытаться. А ты?

Несмотря ни на что, киваю, вытирая рукой лицо. Какая же я глупая. Как бы я хотела перестать плакать. Хотя бы это. Начать хотя бы с этого.

Я хочу поправиться. Хочу снова преодолеть своё прошлое. Хочу, чтобы он вновь научил меня верить.

Даже если сейчас мы мучаем друг друга, мне хочется верить, что порознь нам будет намного хуже.

— Можно… обнять тебя? — спрашиваю его. Он забывает, как дышать, а я съёживаюсь, пытаясь сдержаться и расплакаться вновь. — Ты и я… Но… только ты… не трогай меня, пожалуйста… Пока что. З-знаю, так нечестно, но… я… пока что…

— Я очень хочу, чтобы ты меня обняла, — перебивает он, снова пытаясь улыбнуться, и застывает на месте. — Я не буду двигаться, обещаю. Обними меня… Этого будет достаточно.

И хотя мои руки дрожат, а в голове мелькают тошнотворные воспоминания, я всё равно наклоняюсь к нему и осторожно приобнимаю.

Я потихоньку вспоминаю, какая у него горячая кожа. Уверенное сердцебиение. Приятные ощущения.

Мои слёзы капают ему на грудь, пока я пытаюсь вновь обрести себя.

АРТМАЭЛЬ

Первые два дня я позволяю окружающим заботиться обо мне. Передал Жаку часть своих обязанностей, разрешил принимать некоторые решения от моего имени. Согласился, чтобы Линн сидела у моей кровати и заботилась обо мне. И даже еду слуги приносят прямо в постель, отчего я чувствую себя совершенно бесполезным. Также я смирился с тем, что ко мне заходят волшебники, осматривают, ощупывают, дают свои странные зелья, которым я по-прежнему не очень доверяю. Они мне никогда не нравились и вряд ли когда-то понравятся, но должен признать, что, возможно, они не такие уж плохие. В конце концов, все раны затянулись, насколько это было возможно (но стоит сказать, что моя коллекция шрамов за последние два месяца пугающе расширилась, и не спасают даже шутки Линн про то, каким грозным я выгляжу теперь без рубашки), да и рука уже совсем не болит. Может быть, маги хорошо устроятся в городе, будут лечить больных и раненых своими зельями и заклинаниями, несмотря на то, что большинство населения ещё более скептически относится к существованию сверхъестественных сил, чем я.

Конечно, физически на поправку иду не только я. Почти все отметины на лице Линн исчезли магическим образом. Она умело укладывает короткие волосы и, поскольку пока мы не в дороге, соглашается носить платья, которые подыскал ей Жак. Она сразу предупредила его, что не будет носить ничего вычурного, ей больше по вкусы простые и удобные вещи. Светлые ткани оттеняют загорелую кожу и подчёркивают её тёмные глаза. Каждый раз, когда она приходит ко мне, я не могу ею налюбоваться и нарадоваться её присутствию.

Конечно, самые опасные раны, которые продолжают кровоточить и требуют намного больше времени для заживления, не видны глазу. Но тут волшебники бессильны. Иногда я сам сомневаюсь, что смогу помочь ей справиться с этим. Стараюсь вести себя как ни в чём не бывало, сохранять оптимизм, но иногда боль становится невыносимой. По ночам, пока мы лежим в моей большой кровати, я борюсь с искушением сломать барьер, разделяющий нас, и обнять её, но боюсь, что тем самым могу потерять её навсегда. Поэтому лежу неподвижно, смотрю в потолок, сжимаю руки в кулаки, размышляя, а делаю ли я всё, что в моих силах, а можно ли ещё как-нибудь ей помочь. Она больше не пытается обнять меня, и я уже почти забыл вкус её поцелуев. Но если такова цена за то, чтобы она была в порядке, то я готов её заплатить.

Потому что это единственное, чего я по-настоящему хочу.

На третий день, наконец, когда я уже не в силах выносить то, что со мной все нянчатся, как с младенцем, я всё-таки встаю с кровати сразу после завтрака. Бреюсь, умываюсь, одеваюсь и стараюсь вести себя как король, которым скоро стану. Кожу вокруг ран всё ещё покалывает от резких движений, но я чувствую себя намного лучше, когда вижу в зеркале не больного, измождённого человека, а готового заняться делами.

Я так и слишком долго это откладывал.

Арельес заперта в своей спальне с той самой ночи, когда напала на меня, и ей ещё предстоит ответить на наши вопросы. Жак сказал, что не горит желанием разговаривать с ней, но всё-таки идёт со мной и Линн (которая категорически отказалась оставаться в наших покоях, пока я общаюсь с сумасшедшей, пытавшейся меня убить), когда я направляюсь допросить её и вынести приговор. Я замечаю, с каким отчаянием он смотрит на меч на моём поясе, и рефлекторно кладу руку на рукоять.

Мне жаль Жака, потому что он готов был целовать землю, по которой ходила его обожаемая супруга, но мне больше ничего не остаётся. Он признался, что именно она настаивала на том, чтобы он заявил свои права престол, когда узнала, что её муж — внебрачный сын короля. Уверяла его, что нужно дать их будущему сыну то, что он заслуживает. Чтобы он получил блестящее образование и в будущем мог занять самый высокий пост, о котором только могут мечтать люди.

И Жак, конечно же, пошёл у неё на поводу.

Я не могу винить её в том, что она желала лучшего своим будущим детям. Понимаю, почему она могла считать, что её муж мог бы стать лучшим королём, чем я. Но это не оправдание её преступлениям: убийство моего отца, если она к этому причастна, сговор с Кенаном, несколько попыток покушений на мою жизнь.

И как бы ни было это тяжело для Жака, он должен понимать, что после получения короны он, вполне возможно, мог стать следующим.

И всё это… ради короны? Не думаю, что её заботит судьба Сильфоса так же, как меня. Скорее всего, её интересовали только деньги и власть. В конце концов, всё зло в мире сводится к этому: люди платят, убивают или манипулируют, чтобы получить власть над остальными, не понимая, что для счастья достаточно иметь власть над самим собой.

Ах, Артмаэль Философ. Как вам такое? Некоторым нравится размышлять о таких вещах…

Когда стражники у дверей, ведущих в покои Арельес, впускают нас внутрь, мы обнаруживаем, что она спокойно сидит за туалетным столиком. Она едва ли обращает на нас внимания, продолжая безмятежно расчёсывать свои золотые кудри. Это показное спокойствие выводит меня из себя. Кенан вёл себя так же. Это сбивает с толку. Лишает уверенности.

— Простите, что не встаю, ваше величество, но женщинам в положении нельзя перенапрягаться, — она откладывает расчёску и смотрит на меня в зеркале. А затем подпирает рукой подбородок, будто заскучав.

— Арельес… — Жак делает шаг к ней, не в силах сдержаться.

Дурак, нельзя устраивать сцену, как бы сильно тебе ни хотелось.

— Жак? — она разворачивается на табуретке, кладёт руку на живот, а взгляд становится таким, как у потерянного ребёнка. Горько вздыхает. Кого она пытается одурачить этим представлением? — Где ты был? Почему не заходил ко мне? Я же твоя жена, а ты два дня держал меня запертой в клетке, как дикое животное. Ты уже забыл, что я ношу твоего ребёнка?

Помнит, ещё как помнит. Он старался не поднимать эту тему, но его безумно волнует вопрос, что будет с ребёнком.