Чтение онлайн

В этом заключена вся проблема различия между магическими явлениями и чудесами, между тем, что осуществляет персональная, или произвольная магия, и тем, что совершает магия священная, или Божественная. Хотя эта проблема уже рассматривалась в письме о Третьем Старшем Аркане, "Императрице", здесь, в Семнадцатом Аркане, она предстает перед нами вновь, на этот раз в особенном свете. Ибо в размышлении о Третьем Аркане проблема персональной и Божественной магии рассматривалась прежде всего в аспекте автора, источника инициативы магического действия - либо персонального, либо Божественного, - тогда как здесь та же проблема рассматривается в аспекте фактора, активного средства этого действия.

Итак, фактор Божественной магии сам по себе огражден от персональной человеческой воли, чего нельзя сказать о факторе персональной магии. В качестве "инструмента" в Божественной магии используется фактор роста; и, следовательно, он является динамическим средством совершения чудес, если под словом "чудо" понимать результат действия некоей силы, которая полностью отстранена от персональной человеческой воли, но которая в то же время небезразлична к нравственному аспекту устремлений персональной человеческой воли и может наделить ее могуществом реализации более высоким, нежели силы физического, биологического, психологического и интеллектуального детерминизма, т. е. превосходящим природные, физические и интеллектуальные законы. Следовательно, Божественная магия есть нравственное сознание, взывающее к помощи высшего нравственного сознания, которое и отвечает на этот призыв тем, что приводит в движение фактор роста - низшие воды непрерывности жизни и высшие воды надежды. И повсюду, где в ответ на нравственный призыв человеческой воли действуют вместе надежда и непрерывность, происходит чудо. Чудо есть нисхождение надежды, т. е. "воды, которая над твердью" в сферу непрерывности, т. е. к "воде, которая под твердью", и является результатом слияния двух этих "вод".

Ни наука, ни персональная, или произвольная магия не в состоянии совершать чудеса. В игру вводится лишь ряд "детерминизмов" или ("законов"), - один вслед за другим. Например, ветер перемещает воду, тепло приводит в движение воздух, электричество производит тепло. Так наука удовлетворяется механическим движением с помощью теплоты и электричества. Она совершает преобразование электричества в теплоту, а теплоты - в механическое движение. В этом "акте познания" наука следует от видимого движения к его невидимым причинам, а в "акте реализации" она следует от невидимых сил к их видимому движению. Электроны, протоны, нейтроны и иные элементарные частицы невидимы, зато ядерный взрыв несомненно можно увидеть.

Таков, следовательно, круг науки: от видимого восходить в теории к невидимому и нисходить от невидимого к видимому в практике. Это и есть древний символ змеи, кусающей себя за хвост:

Ибо круг этот замкнут - не в смысле его размера, поскольку он может расширяться до бесконечности, но в том смысле, что он является и навсегда останется кругом без выхода (в противоположность спирали, представляющей собою "раскрытый круг"). Так были открыты силы тепла, магнетизма, электричества, атомного ядра - и в дальнейшем может быть обнаружен целый ряд иных сил, более скрытых и более тонко действующих, - но открываются одни лишь силы, т. е. причины механического движения. Вот в чем причина замкнутости круга и вот почему он является - без вмешательства извне, подобного вмешательству Тейяра де Шардена, темницей и узилищем духа.

Что справедливо в отношении естествознания, справедливо и в отношении персональной, или произвольной магии, которая действует точно таким же образом-восхождением в теории и нисхождением в практике. Современные авторы трудов по магии совершенно правы, выдвигая тезис о том, что магия - это наука, не имеющая ничего общего с чудесами как таковыми:

"Магия -это изучение тайных сил Природы и применение их на практике. Это наука - чистая, либо опасная - как и все прочие науки..." (102: р. V).

Нам здесь остается лишь добавить, что это совершенная правда, а также что "тайные силы Природы" остаются тайными в течение ограниченного времени, пока не будут открыты естествознанием, которое попросту открывает и делает управляемыми "тайные силы" Природы одну за другой. Следовательно, совпадение и отождествление целей магии и естествознания - это всего лишь вопрос времени.

Но, с другой стороны, справедливо и то, что образ замкнутого круга науки, являющегося темницей и узилищем духа, применим к персональной магии. У магии, в той мере, в какой она является наукой - а она является ею, -та же судьба, что и у науки, т. е. пленение в замкнутом круге. И когда Папюс говорит далее в своем введении к "Методическому трактату по практической магии", что "магия, могли бы мы сказать, есть материализм будущих рыцарей Христа..." (с. V), он тем самым признает факт пленения магии как таковой в замкнутом круге одного-единственного аспекта мира, который он называет "материализмом". И он выражает надежду, что в дальнейшем в этот замкнутый круг произойдет вмешательство извне со стороны будущих магов ("рыцарей Христа")... иными словами, что будущие де Шардены сделают для магии то, что он сделал для науки: раскроют замкнутый круг и преобразуют его в спираль.

Когда Луи-Клод де Сен-Мартен покинул круг учеников Мартинеса де Паскуалли, практиковавших церемониальную магию, и прекратил занятия ею - не отрицая, впрочем, ее способности приносить реальные результаты - задавшись целью постичь глубины мистицизма и гнозиса Якоба Бёме, это произошло потому, что он почувствовал в церемониальной магии замкнутый круг, тогда как сам он стремился к неограниченному качественному совершенству, т. е. к Богу. Ибо даже если была бы осуществлена высокая цель заклинаний церемониальной магии Мартинеса де Паскуалли, даже если бы с успехом произошла реализация "прорыва"{118}, в котором появился бы воскресший Иисус Христос, речь все равно шла бы лишь о "прорыве" с Его феноменальным явлением, а не о непосредственном и не вызывающем сомнений откровении сущности Христа в человеческой душе. Круг этого вида магии, какой бы высокой ни была ее цель, замкнут в том смысле, что речь здесь всегда идет о явлениях в "прорывах". Но Сен-Мартен жаждал интуитивного единения -души с душой, духа с духом, - на меньшее он не был согласен. Вот что говорит он сам в сочинении "Мой философский и исторический портрет":

"Есть люди, обреченные времени. Есть люди, обреченные вечности (или призванные ею). Я знаю человека, относящегося к этой последней категории; и когда бы те, кто обречены времени, пожелали судить его вечность и повелевать им с помощью скипетра своего времени, нетрудно представить, как бы они с ним обошлись" (119: para. 1023; р. 411).

Будучи обреченным вечности (или призванным вечностью), Сен-Мартен не мог довольствоваться тем, что преходяще, включая всякий "прорыв" осуществленный средствами церемониальной магии. Вот почему он обратился к гностическому мистицизму Якоба Бёме.

"В 9-й день месяца брюмера [ноябрь 1800] я опубликовал свой перевод "Авроры" Якоба Бёме. Впоследствии, перечитывая этот труд на досуге, я почувствовал, что на нем пребывает благословение Господа и людей, за исключением, пожалуй, лишь роя мотыльков мира сего, которые не увидят в нем ничего либо сделают его предметом критики и насмешек" (119: para. 1013; р. 408).

Такой отзыв о книге Бёме вполне может служить оценкой всего его труда: "... на нем пребывает благословение Господа и людей..." В другом месте, касающемся труда Бёме, Сен-Мартен говорит:

"Я был бы избавлен от многих мук и злоключений, если бы Господь намного раньше открыл моему знанию то, с чем Он дал мне ознакомиться только сейчас, благодаря плодам, созревшим во мне на плодородном грунте моего друга Б. [Бёме]. Вот почему эти великолепные дары столь долгое время были от меня скрыты" (119: 902, р. 379).

"Великолепные дары", о которых здесь речь, - это не магические явления, но, скорее, откровения в потаенной жизни интуиции и вдохновения.

Возвращаясь к проблеме различия между магическими явлениями и чудесами, следует сказать, что первые подпадают под рубрику человеческих научных знаний и могущества, в то время как последние - под рубрику Божественного знания и могущества, а это означает, что осознанное человеческое участие в чудесах священной магии начинается с мистицизма, переходит к гнозису и в результате приводит к чудесам, т. е. к практической священной магии: "ex Deo, in Deo, per Deum" ("от Бога, в Боге, через Бога"). Именно путь "ex Deo, in Deo, per Deum" был духовным призванием Сен-Мартена, и именно по этой причине его не мог удовлетворить путь "ех homine, in homine, ad Deum" ("от человека, в человеке, к Богу") - путь наиболее достойной разновидности современной ему церемониальной магии: путь школы Мартинеса де Паскуалли. Покидая замкнутый круг этой школы, Сен-Мартен все же сохранил в душе благодарность за полученный в ней опыт и чувство преклонения перед главой этой школы. О нем он говорил:

"Если бы Мартинес де Паскуалли, бывший учителем для каждого из нас, захотел узнать меня лучше, он повел бы меня иным путем и сделал совершенно иным человеком, но, тем не менее, я испытываю к нему невыразимое чувство признательности и каждый день благодарю Бога за то, что Он позволил мне - пусть лишь в малой мере - принять долю света, излучаемого поразительной личностью этого человека - единственного, которому я не знаю равных" (119: 167, р. 107).

Вот так круг Мартинеса де Паскуалли - темница в той мере, в какой она оставалась замкнутым кругом - сыграл для Сен-Мартена роль первого круга спирали. А занявшись поиском выхода и найдя его, он не мог воспринять его иначе, как первый виток "бесконечной спирали", в которую и сам оказался вовлечен.