Чтение онлайн

Я достал лопатку и копнул. Похоже, что земля эта не брошена, что в прошлом году ее перекапывали… И не только в прошлом. Под ногами рассыпанная и как бы притоптанная земля. Может, хозяева приходили по старой памяти? И тогда нехорошо, что я здесь, – все-таки огород чужой. Но и мне ведь совсем немного надо. И потом, – почему, раз уж смогли сюда выбраться, почему они не вскопали весь огород, а только поковырялись в дальнем углу под вишнями? Стоило ли ради этого тащиться?

Я прошел к вишням глянуть на грядки. Совсем крохотные. Под кабачки? Под зелень? Но почему – в тени? Копали недавно. Может, даже вчера. Я ткнул лопатой в грядку, лопата вошла легко, как в снег. Да. Вчера. Земля не успела слежаться под собственной тяжестью. Рядом валяются два куска рубероида, надорванные. Разрывы совсем свежие.

Я начал подбирать в сумку остатки рассыпанной и притоптанной земли у этих грядок – лопатка, вторая, третья, четвертая. Пятая… Почему так много? И, наклонившись над сумкой, я глянул еще раз, – уже сбоку, в профиль, – на эти две странные грядочки. Еще и потому странные, что – отдельные. Так огород не копают. Сначала землю копают подряд, а потом делят вскопанное на грядочки межой. Межи не было. Грядочки метрах в трех друг от друга. Высокие. Примерно метра два длиной и в метр шириной. Это что? Это огородные грядки или…

Или это могилы?

Судя по тому, как натоптано возле них, копал не один и даже не два человека.

Я стоял на пустом огороде, небо было серое, туманное, и было оно не надо мной, а лежало вокруг меня. Из звуков самыми отчетливыми были крики птиц (вороны? вороны?) да шорох прошлогодних листьев под слабыми порывами ветра.

Сколько я шел сюда от метро – минут двадцать? Полчаса?..

Нет, это было не страшно. Очень похоже на страх, но – не страх. Озноб, пробиравший меня, был от другого. От равнодушия этой тишины, от непомерной ее сосредоточенности на том, что происходило в земле, под моими ногами, перегнаивающей, перегоняющей сейчас мертвое в живое – в траву, в листья, цветы на деревьях, в копошение шмелей, в яблоки и вишни. Вот зачем мертвых закапывают в землю – как просто! – чтобы они снова стали жизнью. Это я не «подумал», я просто назвал словами то, что ощущал непосредственно: для земли нет мертвого и смердящего, гниение – тоже жизнь, только другая. И у земли другие отношения со временем, ей без разницы – что минута, что год, что тысячелетие.

Гул города, доносившийся сквозь мое дыхание и шорох ветра, опять показался отдаленным шумом моря. И вызвал привычное ощущение жути, как если бы я снова попытался представить, сколько волн выкатило море на берег и как давно оно делает это. Ну а дальше я почувствовал, как инстинктивно, по какому-то – не мною заведенному – порядку, во мне всплыло ощущение все того же образа морской пены, стекающей по бедрам Афродиты, – и я уперся в этот образ. Не заслонился им, а именно – уперся, как в твердое, вечное. «Весна, блин!» – попробовал я усмехнуться над пафосностью своих ощущений, но усмешки не получалось.

Я уложил мешок с землей в сумку, очистил лопату – руки все-таки немного дрожали – и пошел назад к кустам и заборчику. Оглянулся: два свеженасыпанных холмика под вишнями смотрели в небо затянутыми в землю глазами. Беззвучно рассекая воздух, пронеслись над садом две птицы. Я продрался сквозь кусты наружу, на улицу, наклонился, чтобы поднять и прислонить к столбам заборчик, и увидел следы от шин. Вокруг следов – еще не высохшие кусочки земли, отлетевшие от колес. Здесь стояли две машины, они стояли мордами к этому заборчику. Может быть, с включенными фарами. Одна большая, джип какой-нибудь, другая поменьше – «Жигули», наверно.

Я покатил свою сумку по деревенской улице, цепляясь взглядом за прерывистый след проехавших вчера – а может, и сегодня, перед рассветом – машин. Потом следы исчезли.

Деревня осталась за спиной, вокруг меня был город, но сейчас он не казался таким уж отделенным от деревни, потому как потом, когда в городе не станет людей, когда он рассыплется на остатки фундаментов, труб, на канавы и ржавые остовы машин, его точно так же затянет ряска мха, забьет слоями прошлогодней травы и листьев, облепят ветки выхлестнувших из земли кустов и покроет единой крышей переплетенные кроны деревьев с птичьей суетой и криками внутри.

…Про милицию я подумал только на подходе к метро: полагается вроде как «сообщить», «просигналить». Мысль была неприятной, точнее нелепой – при чем тут милиция? Но я пересилил себя и подошел к милиционеру у входа в метро. Крепенький, лет сорока с замученным взглядом мужик выслушал меня и спросил: «А вы-то что там делали?»

– Землю копал для цветов. Ну и просто выходной у меня сегодня… Гулял.

– Да-да, понятно, – сказал он, не слушая меня. – Может, и правда, захоронили кого. А может, и почудилось вам это… а вы?., а, да… цветы. Герани, что ли?

– Нет, «декабрист». Зимой цветет.

– Да, знаю, знаю, у тетки моей в Ярославле зимой между рамами стоит. «Декабрист». Знаю.

– Я, наверно, должен показать вам место?

– Да нет, зачем. Найдем. Мы здесь всё знаем. По улице до конца, первый участок за тупиком – так?

– Да.

– Ну вот видите, – сказал милиционер. – Найдем.

И мы посмотрели друг на друга, милиционер вдруг зевнул, взгляд его стал скучным, затянутым внутрь, и он сказал как будто уже и не мне:

– Ну а тех, кто там закопал людей, тоже ведь скоро закопают.

…наше прошлое в конце концов становится географией.

Вот фото в журнале (чрез плечо читающего в метро), любительское как бы: голова мужчины. В профиль. Ему здесь около тридцати. Худощавое лицо, ранние залысины, очки, усики (которые он потом сбреет). Глаза опущены в раскрытую книгу. Рук, которые держат книгу, не видно, не вместились в кадр. Верхний край кадра чуть срезает макушку.

Фото, естественно, черно-белое – 1928 год. Остров Корфу, Греция.

Книга, которую держит мужчина, написана не им, это «Черная весна» Даррелла – его же книги начнут издавать только в середине 30-х.

На фотографии он еще молод.

Нет, не «еще». Просто: «Он молод».

То есть уверен, что жить будет долго. Всегда.

Он и прожил долго – до 1979 года.

Он спокоен и сосредоточен. Еще не надо гнаться наперегонки со временем.

Фон на фотографии размыт, но чувствуется, что снято на улице, точнее, во дворе арендованного им домика, – темные пятна слева ото лба легко прочитываются как тени в ветвях дерева, которое росло возле застекленной террасы. Свет сильный, но без резких теней, – тут не только прямые лучи, а еще и блики от оконных стекол (из террасы, где стоял его рабочий стол, открывался вид на горящий под солнцем залив).

Снимал, скорей всего, кто-то из навещавших его друзей, лондонских журналистов.

Он умер, и уже давно. Что на самом деле не имеет никакого отношения к нему на фотографии.

Теперь и я знаю, что это такое. Знаю, что молодость – остров.

Один из.

У меня, например, таких островов несколько (или, может, много?).

Я понимаю, каждый из этих островов – кусков прожитой мною жизни, отколовшихся от материка (от меня, непрерывного как бы) – имеет прямое отношение ко мне сегодняшнему. Вон к тому, отраженному вагонным стеклом напротив, грузному седому мужику, который в вое и скрежете метротоннеля между станциями «Орехово» и «Домодедовская» записывает эту фразу в раскрытом на колене еженедельнике. Он (тот, что в стекле) уже начал свое обустройство в «Старости». Тоже – остров. Хотя бы потому, что приобретенные когда-то навыки жизни здесь не помогают. Слишком многое нужно осваивать с нуля.