Чтение онлайн

До коттеджа они добирались почти три часа. В поселке за высокими заборами светились только фонари, хозяйский замок надменно возвышался среди более скромных строений. Маруся, не зажигая света, прямо в холле уронила дубленку на пол и босиком пошла в каминный зал. Филька, воровато оглядываясь, поплелся следом. В камине едва теплился огонь, и припорошенные пеплом угли переливались красным, как рубины в ожерелье. Она бросила на них несколько поленьев и придвинула медвежью шкуру поближе к решетке. Пес тут же привалился к хозяйке и блаженно вытянул лапы.

– Да, малыш, – сказала она и зябко повела плечами. – Сейчас согреемся, и я пойду наверх. Мне вставать рано, а ты поспишь, сколько захочешь.

Филька зевнул и без энтузиазма постучал хвостом по полу. Маруся погрузила замерзшие пальцы в палевый мех и замерла, глядя на разгорающийся огонь.

Ее ауди на площадке не было, и даже следов от протектора не осталось, метель скрыла все перемещения людей и машин во дворе. Дмитрий Алексеевич вошел в спящий дом и сразу увидел дубленку на полу и матовые следы от собачьих лап на чистой плитке. Он, конечно, не особо поверил в ту сказку про ванну и кофе, которую она рассказала в день его отъезда, но уж хотя бы проснуться к его приезду она могла. Хозяин взбежал по лестнице в спальню, с недоумением посмотрел на застеленную кровать, заглянул в ванну, распахнул двери в пару комнат, в библиотеку и даже в кабинет.

– Это шутка такая? – вслух спросил он у молчащего дома и спустился в зал.

Женщина и собака спали перед едва тлеющим камином, обнявшись, как бродяжки в кино. И хотя он подошел вплотную и присел, разглядывая эту неразлучную парочку, никто из них не проснулся. Дмитрий Алексеевич протянул руку и легонько потрепал пса по шее.

– Филька, вставай! – Пес поднял голову и сонными глазами посмотрел на мужчину. – Давай, давай! Иди в холл. Нечего тебе тут…

У Фильки было иное мнение, но, хотя шепот мужчины был дружеским, глаза оставались холодными и жесткими. Ослушаться он не посмел, выбрался из-под Марусиной руки и, постукивая когтями, ушел охранять оставшуюся на полу дубленку.

Дмитрий Алексеевич занял освободившееся место на шкуре, наклонился к спящей женщине, вдохнул слабый запах ее духов.

– Машка, тебя не учили, что обманывать плохо?

И еще до того, как она проснулась, принялся целовать ее, как изголодавшийся по ласке сибирский поселенец, вернувшийся в родной дом к жене. Она даже не стала открывать глаза, прерывисто дышала и обнимала, будто боялась, что он исчезнет. А когда он улегся рядом, слушая стук собственного сердца, она вдруг начала сотрясаться всем телом и всхлипывать, уткнувшись носом в его плечо.

– Что ты? – Он прижал ее крепче, принялся гладить по волосам. – Я вернулся, все хорошо!

– Не все хорошо, Димка! – сквозь слезы бормотала она. – Совсем не все. Ты ни разу не позвонил мне, ни разу!

– Я был занят. Если бы мог, позвонил. – Она уловила металлические нотки в его голосе и перестала издавать звуки, замерла и сжалась, как в ожидании удара. – Ты же не думаешь…

– Нет, прости! Конечно, ты был занят! Сейчас я сварю кофе и налью нам ванну.

– Ну, давай! – усмехнулся он, провожая ее взглядом. – Лучше поздно…

О том, что машины у нее больше нет, он узнал только в понедельник утром, когда услышал ее разговор по телефону с диспетчерской службой такси.

– Кому понадобилось превращать твою машину в металлолом? Ты сама-то понимаешь, что это глупо?

– Дима, но ведь это не я сделала!

– Ну ясно, что не ты! Но тот, кто это сделал, понимал, что бросает вызов мне.

– Ты примешь вызов?

– Мы играем, что ли? – рявкнул он, и Маруся вздрогнула и отодвинулась от стола. – С кем мне бороться? С бабами?

– Ты думаешь… это она?

– Я вообще об этом не думаю! Пусть милиция занимается этим делом. Вандализм и порча собственности – это в их компетенции.

– Ладно, пусть милиция, – тихо сказала Маруся, обхватив ладонями чашку и глядя в пол. – Можно, я возьму твою машину? А то Филю в такси сажать отказываются.

Он хотел было сказать, что таскаться повсюду с кобелем нет никакого смысла, что охранник из него, как из дерьма пуля, что вообще ей нечего делать на улицах города, где жители распустились и почувствовали себя слишком вольготно. Но ничего подобного произнести вслух не смог, коротко кивнул и уехал на работу, тронув ее щеку равнодушными губами. По дороге в офис он обещал себе, что теперь уж точно не оставит ее, когда соберется уехать в следующий раз, и злился на себя, что поддался на уговоры неделю назад. В обед он подался в областной центр и вернулся вечером за рулем нового лексуса, поставил его на площадку перед домом и бросил на обеденный стол ключи.

– Теперь тебе не нужно такси. Только не бросай машину, где попало.

– Дима, я не могу принять такой подарок.

– Тебе машина не нравится? Обязательно спортивное купе?

– Ты не понимаешь… Их это только разозлит.

– Кого? – подозрительно прищурился он. – Ты знаешь больше, чем говоришь?

– Я ничего не знаю. – Она соскользнула со стула и подошла к мужчине вплотную, обняла, уткнулась губами в шею. – Мне просто страшно.

– Это еще что за глупости? В моем городе тебе бояться нечего! Слышишь, Машка? Не-че-го!

Но она только кивала и не разжимала рук, горестно вздыхая, как лошадь в стойле. И Дмитрий Алексеевич, оставив недоеденный ужин, увел ее смотреть кино, какую-то легкую комедию, законченную ерунду, лишь бы не слышать этих вздохов.

Теперь он сам решал, когда она едет в ресторан петь, а когда остается дома и ждет. Она не противилась, ни разу не намекнула, что это произвол. Ждала по вечерам, крутилась под ногами у домработницы, больше мешая, чем помогая, и, заслышав звук въезжающей в ворота машины, мчалась с Филькой наперегонки в холл, чтобы прижаться и сказать, что ужасно, немыслимо, совершенно невероятно соскучилась за эти несколько часов. А он, снимая пальто, прятал довольную усмешку и нарочито суровым голосом допрашивал ее, как прошел день. Она с горящими глазами пересказывала прочитанный роман, или телевизионные новости, или что-нибудь подобное, незначительное и почему-то волнующее. А Филька тыкался носом в его руку и подставлял лобастую башку. Мужчина чесал Фильку за ухом и прижимал к себе болтающую Марусю. Никогда за всю его жизнь ни одно живое существо не встречало его с такой неизменной радостью и искренностью, как эти двое. И никогда раньше он не возвращался домой с мыслями о том, что семья – это то, что ему нужно ничуть не меньше, чем работа. А временами даже больше.

Хотя эта девчонка в оранжевом домашнем костюме с заплетенными косичками так же мало походила на спутницу жизни, как и женщина на фотографии пятилетней давности под руку с солидным бизнесменом на открытии очередного дилерского центра в столице. Он почти случайно нашел эту фотографию в Интернете и теперь подолгу всматривался в ее знакомое и одновременно незнакомое лицо. В той жизни она казалась старше, чем теперь, когда обнимала его по утрам в спальне, заставляя почти забыть о назначенном совещании. Или вечером, когда выходила из ванной в мало что скрывающей ночной рубашке, распустив русалочьи волосы до талии, и, отнимая у него газету или журнал, игриво говорила: «Димочка, хватит работы на сегодня. Давай спать. Или не спать?» И отворачивалась, притворяясь покорной и уставшей и давая ему возможность обнять ее и уснуть или побыть хозяином и завоевателем. Он засыпал, думая о том, что за двадцать лет ее замужества в эту игру она играла с мужем тысячи раз и однажды кому-то из них эта игра надоела. Возможно, и через двадцать лет все будет не так, как сегодня, даже скорее всего не так. Он состарится и уже не будет за обедом ждать наступления вечера и ее поцелуев, и не будет Фильки, а она будет грустить о прошлом и о том, что время для пения в ресторанах ушло безвозвратно. Зато она будет с ним в командировках или на отдыхе, за столом и в машине. Она останется с ним навсегда, потому что для него это «навсегда» незыблемо и монументально, как его завод, его город, его власть.

Но в следующую командировку она тоже не поехала. То ли погода менялась, то ли ее тело чудило без видимой причины, но она почти неделю пролежала в постели, жалуясь на слабость и головокружение. Он даже доктора к ней привез, но доктор не нашел инфекции и уехал, спихнув проблему на атмосферное давление и гормональную перестройку женского организма после сорока.

– Ты думаешь, что у меня климакс? – ужаснулась Маруся, схватив Дмитрия Алексеевича за руку. – Ты думаешь, что это конец?

– Чему конец? Жизни? Или ты без месячных жить не сможешь? – вдруг разозлился он и ушел провожать доктора.

– Нет-нет, не климакс. Это нервы, Дима, просто нервы, – жалобно сказала она ему вслед и уткнулась носом в подушку, стараясь не заплакать.

Накануне отъезда он даже спрашивать не стал о ее самочувствии. Пришел с работы почти в полночь, наскоро поел и, бесцеремонно разбудив ее, заявил, что всю неделю к ней не прикасался, а теперь уезжает и не намерен ждать еще неделю.

– И не жди, Димочка, зачем ждать… – шептала она слабым голосом, избавляясь от рубашки.

– И не собираюсь! – Он спускался губами вдоль позвоночника с бархатистой кожей, заставляя ее изгибать спину и тихонько постанывать, как во сне. – Ты же не хочешь, чтобы я ходил к проституткам. Или ты не против?

– Ты дразнишь меня?

– Я еще посмотрю на твое поведение!

– Димка, стой, Димка! – Она удержала его руки и вывернулась из-под него, легла рядом. – Ты просто посмотри на меня. Прямо сейчас!

Он взял ее голову в ладони и принялся смотреть так, будто хотел запомнить ее навсегда в тусклом свете ночника.

– Что я должен увидеть, а, Машка? Что ты красивая? Что у тебя глаза, как у русалки, и волосы, как водяные струи?

– Я не всегда такая, как ты хочешь. Я давно выросла, живу, как умею, и совершаю ошибки, может, чаще, чем другие. Но мои поступки не всегда то, что ты о них думаешь. Так что, не смотри на мое поведение, Димочка. Смотри на меня и помни, что я люблю тебя, что бы ни случилось. Я уже никогда не буду такой, как год назад. Я другая, и я твоя.

– И все равно ты совсем еще девочка! – хрипло рассмеялся он и поцеловал ее губы, ставшие внезапно серьезными. – К тебе еще няньку впору приставить.

Няньку, может, нанимать и не следовало, а вот прицепить ей на щиколотку электронный браслет с ограниченным радиусом действия не мешало. Потому что стоило ему уехать, и начались новые приключения. Сначала она не смогла попасть в свою квартиру, и дверь вскрывали спасатели, которых она вызвала после часа безуспешной борьбы с замком. «Не надо ничего лишнего совать в не предназначенные для этого отверстия, дамочка!» – заявил один из них, и все трое почему-то заржали, как жеребцы на выпасе. Маруся покраснела и до вечера заперлась в квартире с удивленным Филькой.

В ресторане три микрофона оказались сломанными, администратор по-бабьи всплескивал руками «что за кошмарный день!», и Маруся не выдержала этих причитаний и заявила, что будет петь без микрофона. А когда пришла в гримерку в перерыв, обнаружила, что все в комнатке перевернуто вверх дном. Во избежание дальнейших проблем она снова вызвала администратора и потребовала сменить замок как можно скорее.

На следующий день, пока она гуляла с Машей и Димой в парке, кто-то написал зеленой краской «шлюха» на лобовом стекле ее лексуса, и ей пришлось объяснять «барбосу» значение этого слова. По выражению лица Маши она видела, что девочка отлично осведомлена о его значении.

– Почему они тебе это написали? – в конце концов спросила та, пряча глаза.

– Думаю, что эти люди сами не ведают, что делают, – задумавшись, ответила Маруся.

– А я думаю, что это из-за Дмитрия Алексеевича. Ты не должна с ним встречаться.

– Но я люблю его, Маша! В этом нет ничего зазорного.

– Почему же тогда город думает иначе? – спросила Маша и посмотрела на нее ясными глазами.

Маруся пожала плечами и не нашлась, что возразить. Рассказать ей о зависти, о жадности, о противостоянии столицы и регионов она не могла. И уж тем более не готова была обсуждать любовные похождения хозяина и матримониальные претензии Людмилы Ивановой.

– А я тебя люблю! – в отместку целому городу заявил «барбос» и обхватил Марусю обеими руками. – Очень люблю. Ты на маму похожа. Ты добрая и красивая.

– Не похожа! – мотнула головой серьезная девочка Маша и вытерла предательскую слезинку со щеки. – Хотя ты все равно хорошая! А на этих дебилов не обращай внимания. У нас в интернате таких полно.

Всю ночь Маруся проплакала, обнимаясь перед камином с Филькой, а утром едва смогла добраться до кровати. Головокружения усилились, и йогурт, опрометчиво выпитый по дороге в спальню, настойчиво просился наружу. Ее тошнило и шатало до середины дня, но она нашла в себе силы собраться и выехать из дома. На развилке, ведущей к городу, она остановила машину и долго собиралась с мыслями, в рассеянности поглаживая пса между ушами. Наконец он не выдержал и лизнул ее руку, приглашая что-нибудь сказать.

– Пожалуй, лучше не рисковать, – продолжила она вслух внутренний монолог. – Съездим в центр и купим. По крайней мере, этот фактор надо исключить. Правда?

Филька радостно улыбнулся и закивал, и Маруся, ободренная его улыбкой и принятым решением, покатила прочь от города.

На этот раз микрофоны работали, администратор вручил ей четыре ключа от гримерки, оставив пятый у себя в сейфе, и Маруся, наскоро переодевшись, ушла на сцену, думая о том моменте, когда наступит перерыв. Но в перерыв за ней увязалась словоохотливая уборщица, и пока Маруся рылась в сумке, ждала ее на пороге гримерки, будто собиралась провести с ней весь вечер. Наконец, женщина ушла, и Маруся, заперев дверь, пошла в туалет, оглядываясь по сторонам. Через несколько минут она сидела перед зеркалом и смотрела, как на белом фоне проступает вторая яркая полоска. «Но это невозможно! – шептала она, вглядываясь в беспристрастный тест. – Этого не может быть! За все время после больницы я ни разу… Ни единого разу… Мы столько старались! Что только ни делали! А тут я просто не предохранялась, потому что это уже не нужно. Потому что у меня не может быть детей. Просто не может!»

А по срокам выходило, что очень даже может. Слабость с головокружением и внезапная утренняя тошнота только подтверждали ее подозрения. Она через силу завершила вечер, посадила Фильку в машину, увезла в коттедж и еле дождалась утра, чтобы повторить тест. Ничего нового тест не сказал, зато неожиданно позвонил Дмитрий Алексеевич, раздраженный тем, что она продолжает сбегать по вечерам в ресторан, и заявил, что вернется и отвезет ее на обследование к врачам. Маруся поверила, испугалась и почти слезно умоляла его ничего не придумывать. Убеждала, что ей уже гораздо лучше, что она чувствует себя сильной и здоровой и вот сейчас как раз собирается завтракать. «Смотри у меня, Машка! Вернусь через три дня и запру на месяц в стационаре, если врешь!» – «Приезжай скорее, Димочка, я так соскучилась!» – «Куда уж я от тебя денусь!»

– Филька, это катастрофа! Ты понимаешь? Это невозможно!

Маруся металась по спальне, забыв про тошноту и слабость, а Филька крутил башкой из стороны в сторону и сам был на грани головокружения.

– Как это могло случиться? И что теперь делать? Ему не нужен ребенок, это же ясно, как белый день. Ему уже пятьдесят, у него внуки в любой момент появятся. У него бизнес, командировки. Нет-нет, он даже не думает о детях. И тут я с сюрпризом. Филь, ему зачем такой сюрприз, вот скажи? Тебе был бы нужен?

Филька вздернул ухо и внимательно следил за хозяйкой, но ответить не мог, потому что не представлял, нужны ему были дети или нет. Во всяком случае, не попробовав, что это такое – дети, собственные, не чужие за оградкой симпатичного особнячка, определенно сказать что-то было невозможно.

– Господи, а что он подумает, если я скажу… Что они все подумают, ты представляешь? Мне сорок три, и я как малолетка залетела, чтобы женить на себе мужика! Но ты же понимаешь, что я не собиралась! Я не знала, что это еще возможно, что это не окончательный диагноз! Ты ведь мне веришь, малыш? Веришь?

Он ей верил. Он, со щенячьего возраста привыкший с опаской посматривать на людей, поверил ей безоговорочно и навсегда еще при первой встрече. А теперь, пережив с ней столько месяцев разочарований, печали об утраченной жизни и надежд на новую, он был готов пожертвовать ради нее всем, пусть даже не мог купить ей машину или шубу.

– Но этот ребенок… Он ведь не потребует избавиться от него? Или скажет, что ребенок ему не нужен. Не теперь, не со мной. Но я не убью собственного ребенка! Ты понимаешь? Я не избавлюсь от ребенка, я не смогу. И не сказать ему не смогу… Он ведь отец.

Маруся села на край кровати, сгорбилась и уронила руки на колени. Пес привалился к ее ногам, положив морду ей на руки. В сложных человеческих отношениях Филька разобраться не мог и помочь не мог, зато мог лизать ее в ладонь и смотреть в глаза, и дышать как паровоз в душной спальне, мучаясь от невозможности скинуть палевую шкуру.

– У меня есть квартирка в Москве, – после долгого молчания продолжила Маруся и на минуту оцепенела от собственных мыслей. – Если уехать туда, пока еще никто ничего не понял… А когда родится малыш… Что будет, когда родится малыш? И как я проживу одна эти месяцы и потом тоже как я справлюсь? Он прав, у меня ни гроша за душой. Вот сейчас бы надо, а нет ни копейки. Филя, что же мне делать, а? Что мне делать?

Филька даже не догадывался. И не представлял, как он, она и малыш будут жить в крохотной квартирке у черта на рогах в какой-то далекой Москве. Он слушал плачущий голос, лизал ей руки и тихонько поскуливал, стараясь не потревожить ее мыслей своими сомнениями.

Ближе к вечеру Маруся вышла из спальни позавтракать, твердо решив, что не бросит пение в ресторане до тех пор, пока ее положение не станет заметным, а отцу будущего ребенка сообщит новость чуточку позже, хотя гораздо раньше, чем уйдет со сцены. Но когда этот день придет, она не знала и загадывать не решалась. Проблемы с утренней тошнотой и головокружением решались изменением режима дня и таблетками. Ей и в голову не пришло, что, желая оставить ребенка, она должна показаться врачу и пройти обследование, чтобы убедиться, что в ее возрасте беременность и роды пройдут без осложнений. Она до поры могла обманывать себя или своего любовника, даже весь город, включая своих врагов, но обмануть природу она не могла. Первый ребенок в ее возрасте требовал повышенной заботы и внимания.