Чтение онлайн

– И ты моя! – Он так и не понял, как слова, которые он хотел почти торжественно произнести пять минут назад, в один миг были перечеркнуты и растоптаны. – Что бы ты себе ни придумала!

Но она не стала ничего придумывать, она свалила вещи в сумку и пропустила пса на переднее сиденье лексуса. Дмитрий Алексеевич с порога дома видел, как она уверенно и без сожалений уходит, спустя всего три месяца со дня, когда поклялась, что будет с ним всегда. А Маруся как в тумане ждала чего угодно: молнии среди ясного неба, резкого окрика «Машка, не уходи!», заглохшего двигателя. Любая мелочь могла остановить ее, но небо было безоблачным, мужчина молчал. И лексус приглушенно заурчал и направился в распахнутые ворота. Филька обернулся на дом и вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Так бывает, малыш. Был мужчина и нет мужчины, – шмыгнула носом Маруся, надевая солнечные очки. – Не думала, что это снова случится со мной.

Но жизнь водила ее по кругу, хотя в этот раз ей не хотелось бежать в другой город под покровительство нового хозяина. Она мыла Фильку, пила кофе и в резиновых перчатках с помощью тряпок и бензина до вечера оттирала от дегтя входную дверь. А потом залезла в душ и, наскоро приведя себя в порядок, отправилась на работу. Пока она беседовала с Сергеем Сергеевичем, на хозяйский стол принесли закуски и графин с водкой. Маруся вздохнула, понимая, что этот вечер может оказаться труднее, чем все предыдущие вместе взятые, и подошла к краю сцены с микрофоном.

– Скоро День Победы, – сказала она в шумящий зал. – Давайте на время забудем о любви и вспомним о тех, кто дал нам возможность жить и любить.

Зал колебался, но, за много месяцев воспитанный и покоренный, принял правильное решение.

– Давай «Землянку», Маруся! Мы подпоем.

Маруся кивнула и сдвинула брови, как наяву увидев языки огня в большом камине, медвежью шкуру на полу и хлопья снега, облепившие высокие окна. И пока хозяин шел по проходу, опустив плечи и держа руки в карманах, она пела с закрытыми глазами и вспоминала снежные искры, смех, поцелуи в сугробе и торопливо снятый свитерок посреди комнаты с неубранной кроватью и упавшими в изголовье розами.

Она пела, а он пил, и его невозмутимое лицо с холодным прищуром было обращено к сцене. Она не посмела скрестить с ним взгляд и не рискнула уйти на перерыв, боясь встречи один на один в крохотной гримерке. Маруся читала записки и ждала, что к полуночи он уедет, но он дымил уже второй пачкой и никуда не собирался. Наконец Сергей Сергеевич перестал терзать черно-белые клавиши и взял Марусю под локоть.

– Езжай спать, деточка. Ты на ногах еле стоишь.

– Что-то я сегодня в ударе…

– Ты сегодня не в себе, – возразил старенький иллюстратор и увел ее со сцены.

На стоянке перед рестораном Дмитрий Алексеевич курил, облокотившись на капот лексуса. Маруся подала ему ключи на ладони, а он сжал ее руку и потянул на себя.

– Машка, не дури! Едем домой.

– Я отчистила дверь, – с усталым вздохом ответила она, – купила еды, вымыла Фильку. У меня есть все, что нужно, чтобы спокойно жить, никому не мешая и не ущемляя ничьих интересов. Надеюсь, твои протеже оставят меня в покое и я буду как раньше петь.

– Если я тебе позволю, – напомнил он, стиснув Марусину ладонь.

– Ты можешь испортить мне жизнь, – согласилась она и поморщилась. – Но это не изменит того, что ты одинокий медведь и я не нужна тебе. Я позволила тебе владеть мной, хотя знала, что рано или поздно ты вернешься в свою прежнюю жизнь. А я останусь еще одной твоей победой.

– Ничего не изменилось, ты все еще моя!

– Так заставь меня!

Она высвободила руку, открыла дверь и, пропустив Фильку на пассажирское сиденье, забралась за руль.

– Маша, прошел почти год. – Хозяин смотрел исподлобья. – И за целый год ты не научилась понимать меня.

– Знаешь, Дима, давай я кое-что объясню, чтобы ты не говорил, что я не пыталась. У моего мужа множество недостатков. Климов прожженный бабник и безнадежный сукин сын, у него гадкие родственники, и его чертова работа отняла огромный кусок моей семейной жизни. А еще он орет на подчиненных и ругается матом как сапожник, может выпить за вечер бутылку виски и не притрагиваться ко мне по три месяца… Но он никогда не позволял своим подстилкам даже смотреть в мою сторону, потому что он любил меня. Потому что есть я и есть все остальные. И я для него никогда не была, как все.

– И так ты обошлась с человеком, который тебя любил? – Он не просил, чтобы она изливала душу, но уж если захотела сама, то ей придется услышать его мнение. – Ты бросила его и сбежала, как последняя дура.

– Потому что у нас возникли трудности, – возразила Маруся, не поддавшись на провокацию. – Но он ни разу не унизил меня и не позволил никому мучить меня. И я никогда не забуду эти двадцать лет.

– Почему же такой замечательный муж не приехал забрать тебя отсюда?

– Он же не знает… – начала было она, но Дмитрий Алексеевич усмехнулся и полез в карман за зажигалкой.

– Что на машине установлена спутниковая система слежения? Или у него ума не хватило подать в розыск любимую жену, пропавшую вместе с машиной?

– Но я не пропала, я оставила записку, – залепетала враз потерявшая уверенность Маруся.

– А я бы пришел в милицию и сказал, что нет ни женщины, ни машины, и записки тоже нет. Три дня – и они станут землю рыть, потому что пропала жена уважаемого человека на баснословно дорогой тачке.

– Ты намекаешь?..

– Повзрослей наконец! Это не ты бросила мужа, это твой муж бросил тебя.

– Ты говоришь это специально, чтобы сделать мне больно! – поморщилась Маруся, сдерживая слезы. – Ты придумал эту историю… чтобы оправдать себя.

– На кой черт мне оправдывать себя? Я не сделал ничего плохого.

Она горько усмехнулась и завела двигатель, но мужчина не позволил ей закрыть дверь.

– Ты ничего не поняла, Маша, – хмуро заметил он. – И зная твою биографию, глупо было надеяться…

– Глупо, – подтвердила она и спохватилась: – А что с моей биографией?

Но он оставил ее без ответа, просто удерживал дверь и выжидал, как медведь, встретивший охотника в своих угодьях. Маруся нервничала и не догадывалась, чего он ждет, и совсем не понимала, чего ждет сама.

– Маша, я хочу, чтобы ты вернулась, – противореча самому себе, вдруг попросил он. – Нет таких проблем, которые я не смогу решить. И если это Люськины происки…

– Ты снова сомневаешься в моих словах.

– Я должен знать наверняка, а не слушать бабские сплетни. Все, что происходит, – не Люськин уровень.

– Она ненавидит меня. И другие…

– Дались тебе мои бабы! – рявкнул он, выйдя из себя. – Как будто, ложась со мной в постель, ты не видела, с кем связываешься!

– Я видела, да. И до последнего момента не была уверена, что смогу все это пережить.

– Ты не смогла пережить, что я достался тебе не девственником?

– Господи, ну при чем тут это! – всплеснула руками она. – Я понимала, что однажды ты захочешь меня бросить.

– Черт возьми, Машка, ты совсем, что ли, дура? – Он схватил ее за запястье и потянул из машины. – Это ты бросаешь меня!

– Да, точно! – Она выкрутила руку из его пальцев и потерла нахмуренный лоб. – Мы попробовали, и ничего не вышло.

– Мы и попробовать не успели, как ты струсила.

– Потому что мне страшно, Дима. Мне физически страшно, а ты не хочешь этого увидеть!

– С тобой ничего не случится, я обещаю.

– Я не уверена…

– Машка, я в последний раз прошу… Больше не стану!

– Да, – эхом откликнулась она. – И я не стану. Спокойной ночи, Дима!

Медведь в нем вдруг устал от противостояния и отступил, позволил ей уехать, раствориться в темноте вместе с красными огнями лексуса. Но для него это был не конец, даже если она твердила, что все кончено.

Ему нужно было время, чтобы узнать, кто руководит бунтом в его городе, потому что Люське это было не под силу. Она всего лишь похотливая сучка, охочая до его денег и его возможностей. Она могла бы поцарапать Марусину машину или звонить по ночам и говорить в трубку гадости, или даже спровоцировать драку, но организовать травлю, когда сотни людей отказываются быть свидетелями и в нужный момент отключаются видеокамеры в подъезде, ей было не под силу. Кто-то копал под него, не под его женщину. Женщина была всего лишь прикрытием, способом достать его, заставить сделать глупость, вроде открытой войны с бабами. Маруся ничего не понимала в войне, в стратегии и тактике, в разведке и партизанщине, и ей казалось, что вокруг нее с нарастающей скоростью крутится мир и грозит обрушиться и погрести ее под обломками. Однако мир крутился вокруг него, и кто-то решил повернуть это движение вспять.

Но она носится со своей уличной псиной и ничего вокруг себя не замечает. А он купил ей кольцо и чуть не сказал, что хочет остаться с ней навсегда. И слава богу, что не сказал. Потому что, как оказалось, ее драгоценный муж даже под руку с очередной пассией в сотни, в тысячи раз лучше, чем одинокий медведь в своем медвежьем углу.

Он стоял посреди опустевшей стоянки и думал, что совершил ошибку, доверившись, как мальчишка. А в пятидесяти метрах от ресторана Костя наблюдал за шефом и монотонно рассказывал в трубку:

– Просто поговорили, и она уехала. Нет, только за руку подержал. Откуда я знаю? Вернется и нарежется, как скотина. Или домой поедет и там нарежется. У него планы меняются, как у бабы. Он скоро совсем от нее спятит. Так что, не тяни резину, действуй.

Теперь Дмитрий Алексеевич ездил в ресторан каждый вечер и слушал, как она поет. Но она перестала петь для него, и он чувствовал, что все изменилось. Ее голос был далеким и неузнаваемым, каким не был даже в первый день, когда он устроил ей испытание публикой. За неделю он не произнес ни слова, хотя каждый раз, когда она садилась в машину, он оказывался на стоянке с зажатой в пальцах сигаретой. Филька, пробегая мимо, весело махал ему хвостом и даже пару раз подошел и потыкался холодным носом в руку, выпрашивая ласки. Мужчина рассеянно потрепал его между ушами, и пес потрусил к хозяйке. На второй неделе хозяин уехал на несколько дней, преисполненный смутной тревоги и дикого раздражения на Марусино упрямство. А она пела до часа ночи, ездила в интернат, выгуливала пса в парке, покупала продукты в супермаркете и вела себя как независимая женщина, одна из многих в его городе. Как чужая.

Мурселаго остановилась в метре от калитки, за которой скрылись Маруся и Филька. Сергей Дмитриевич посмотрел на часы и заглушил двигатель. У него было полно времени до обеда, который он собирался провести с исключительной пользой для себя и для города.

– Садись! – приказал он в опущенное пассажирское окно, когда Маруся появилась на улице. – Есть разговор!

– Беги домой, малыш! – Маруся приголубила лобастую башку с несуразно маленькими ушами и подтолкнула пса к дороге. – Мы можем поговорить на улице? Мне бы не хотелось садиться в эту машину…

– Понимаю! – Он вышел на проезжую часть и остановился перед капотом. – Садись за руль.

Она настороженно посмотрела на этого добродушного на первый взгляд толстяка, но не заставила себя упрашивать.

– Девочка моя! – прошептала она и опасливо потрогала приборную панель, сжала рычаг переключения передач, благоговейно опустила руки на руль. – Прости меня, малышка!

– Хорошая тачка, – сказал хозяйский сын, втиснувшись на пассажирское сиденье. – Я доволен.

Маруся защелкнула ремень и рванула с места так, что Сергея Дмитриевича вдавило в кресло. Мурселаго шаровой молнией неслась по улицам города, не останавливаясь на красный свет, обгоняя на узких дорожках, на скорости вписываясь в повороты, проскакивая между нарушающими правила пешеходами и короткими зигзагами объезжая неровности на дороге. Пассажир пыхтел и упирался ногами в пол, прохожие оборачивались, а машины жались к обочине. Она сделала пару кругов по площади перед зданием городской администрации, до полусмерти напугав сонного гаишника, дежурившего возле стоянки, и встала как вкопанная.

– Я слушаю! – Маруся с еле скрываемой усмешкой повернулась к потному Сергею Дмитриевичу. – О чем вы хотели поговорить?

– Вечно мой папаша связывается с ненормальными, – прохрипел тот и полез в карман за носовым платком. – Я хочу знать, сколько ты еще пробудешь в городе.

– А тебе какое дело? – прищурилась она, поглаживая руль. – Я не у тебя на кухне, я тут живу.

– Твое присутствие было терпимо, пока он развлекался с тобой. Теперь любовь закончилась, и тебе пора ехать.

– Куда ехать?

– А вот на это мне глубоко плевать. Я хочу, чтобы ты убралась из города. Я готов купить твою квартиру дорого, добавить денег и создать тебе все условия для переезда в другую область, как можно дальше отсюда.

– Переезда в другую область? – Маруся не верила собственным ушам. – А зачем мне переезжать?

– Ты много крови попортила моим людям, и надеяться, что город примет тебя…

– Твоим людям? Ты сказал «моим»? Помнится, год назад другой человек называл этот город своим.

– Папаша тешит себя мыслью, что производство делает его хозяином, – презрительно скривился неблагодарный отпрыск.

– Но у него здесь не только производство, – горячо возразила Маруся, защищая интересы человека, который отказался защищать ее. – Магазины, бензоколонки, общепит. Я ведь не ошибаюсь, правда? И его благотворительная деятельность…

– Давай-ка обойдемся без красивых слов. Ты не его адвокат и даже не пресс-секретарь. Ты всего лишь баба, с которой он наигрался. Тут таких полгорода, и почти все моложе и красивее тебя. Хотя надо отдать тебе должное, ты продержалась дольше многих. А теперь вспомни, наконец, про свою гордость и уезжай.

– Иначе?

– Иначе ты все равно уедешь, но без денег, без помощи, без моего дружеского участия.

– А чем я мешаю лично тебе?

– Ты мешаешь одной уважаемой особе, которая обратилась ко мне за помощью.

– Нет, – протянула Маруся и покачала головой. – У тебя в этом деле свой интерес, и я хочу понять. Люська мечтает получить его деньги. А что получишь ты?

– У меня есть все! – вороватые глазки забегали по приборной панели. – Я здесь хозяин.

– Ты хочешь власти? Ты собираешься каким-то образом получить власть над городом и его людьми. Вы, как стая стервятников, хотите поделить его царство. Но как мое присутствие мешает тебе?

– Власть? Он гордится тем, что город принадлежит ему, и мы всегда поддерживали в нем эту утопическую идею. На самом деле он почти никогда здесь не жил. Он приезжал сюда, как барин в Яр, с девками отдохнуть, отоспаться, зверье пострелять. А год назад ты свалилась как снег на голову, и все изменилось. Он стал задерживаться, стал интересоваться городом, не формально, чтобы денег дать и услышать благодарные выкрики толпы, а как хозяин. Он начал лезть в дела администрации и в бюджет, шантажировать меня пожертвованиями. Пока он был с Люськой, его волновали другие проблемы. Он имел ее и возил по курортам. Она не любительница сидеть в нашей деревне, и он тоже не задерживался тут. Но стоило появиться тебе, и он стал прямо-таки домоседом. Но это не его город, а мой. И мне не нужен ни свадебный, ни настоящий генерал.

– И все равно я не могу понять, при чем тут я, – настаивала Маруся, начиная догадываться.

– Как только ты уедешь, Люська найдет способ забраться в его постель. А уж, оказавшись под ним, она знает, как заставить его вспомнить о политических амбициях, например. Или о развлечениях на Ибице и на Ривьере.

– То есть я мешаю Люське увезти его подальше от города, чтобы развязать тебе руки?

– Ты умная бабенка, я всегда подозревал. И ты не будешь артачиться, потому что это не в твоих интересах.