Чтение онлайн

«Нет ничего за дверью камеры. И камеры никакой нет. Тебя похоронили, Уолтер, ты мертв», — шептал внутренний голос.

А мужчина смеялся, все громче и истеричнее. Страх сдавил запястья, положил липкие пальцы на горло — кто смеется в темноте?

И только почувствовав шершавую тяжелую боль в горле, Уолтер понял, что смеялся он сам. Вздрогнув, он замолчал. Вытянул руки и почувствовал, как они дрожат. Левую руку обожгло болью, но боль пришла запоздало, притупленная и далекая — этот якорь давно смыло черной водой.

«Над чем я смеялся?» — спросил он себя. Но не смог вспомнить. А спустя минуту забыл, что произошло.

«Может быть, простуда?» — подумал он, прислушиваясь к приглушенной боли в горле.

А потом снова засмеялся. Над собственной глупостью. Над темнотой в своей камере, над людьми, которые его сюда заперли, над Эльстер, решившей, что он сможет ее защитить, над отцом, который все-таки избавился от лишнего сына, над…

Услышав смех, Уолтер испугался. Кто мог смеяться в темноте?..

Чтобы понять, закрыл ли он глаза, приходилось прикасаться к векам кончиками пальцев. Темнота в камере сгущалась с каждым часом. Все тяжелее становилось проталкивать почерневший воздух в легкие, все дальше чувства, напоминавшие о реальности окружающего мира.

Если прислушаться, то можно различить, как что-то шумит, накатывает на берег, шуршит песком и с шипением отходит назад. Черная вода, темнота, а может и безумие — все, что осталось ему вместо воздуха, памяти и…

Хуже всего было то, что он понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как за ним захлопнулась дверь камеры. Удерживать сознание становилось все труднее, а главное — Уолтер видел в этом все меньше смысла.

— Уолтер… — позвал его из темноты голос.

Он приподнял голову, словно брошенный пес, которому почудился голос хозяина.

— Джек?

— Я умер, Уолтер. Ты не должен меня слышать. Не должен мне отвечать. Именно этого от тебя хотят.

— Я знаю… знаю.

— Я умер. Вспоминай об этом почаще.

Уолтер попытался вспомнить. Выходило плохо. Но в тумане памяти все же нашелся образ.

«Я умер».

…У него осталась бы надежда, что там, под эшафотом, Джека ждал не провал, а опора, что отцу удалось договориться, и брат остался жив, но после казни Уолтер пришел в жандармерию подписывать бумаги. Перед этим его отвели в прозекторскую и показали тело. «Почему у него открыты глаза?» — спросил он. Ему ответили, что палач попытался, но глаза не закрылись.

Уолтер всегда вспоминал брата живым. Потому что лицо его не осталось искаженным предсмертной мукой.

Сняв перчатку, он провел ладонью по лицу Джека, словно снимая с него маску. И глаза закрылись, лицо стало спокойнее, будто он просто спал и видел кошмар о собственной смерти…

…Уолтер провел двое суток в Колыбели Голубой, храме, построенном его предком. Отказал Утешительницам и стал к алтарю. Не вставая с колен, он молился о том, чтобы Джек снова приснился Спящему там, где он будет счастлив вместе с Кэт. Чтобы где-то они не были Говардами.

Он уснул тогда прямо у алтаря, уронив голову на скрещенные руки, и ему снился дом высоко в горах. У подножия горы расстилался город с красными черепичными крышами и мощеными улочками. Но город был где-то внизу, а дом стоял на горе. Пустой дом с огромными окнами, дом, полный света…

— Не закрывай глаза… Только не закрывай глаза, Уолтер!

— Ты ведь закрыл, — тихо ответил он Джеку.

Безумие победило — Уолтер понимал это. Не могло не победить.

Он помнил, как ходил с Джеком в Лестерхаус. Тощие, грязные, обритые люди с пустыми взглядами, по два десятка в каждой палате. Мужчины изолированы от женщин, хотя большинство пациентов Лестерхауса подвергались принудительной стерилизации.

«Может быть мне, как бывшему аристократу, выделят отдельную палату, где я смогу бормотать в стенку слова, значения которых не буду помнить», — горько подумал Уолтер.

Его тревожило, что никто не задавал вопросов, его больше не пытались запугивать или наоборот — обещать свободу. Он бы решил, что о нем забыли, но еду и воду приносили, хотя и в разное время — в попытке задержаться в реальности Уолтер считал интервалы, и заметил, что иногда щелчок раздавался через три часа, иногда через шесть. Один раз он отсчитывал секунды почти десять часов, пока не заснул. Когда он проснулся, тарелки под дверью не оказалось.

Он давно ничего не ел, продолжая выбрасывать еду. Он не мог заставить себя есть то, что ему приносили и надеялся, что умрет от голода раньше, чем окончательно сойдет с ума.

Сначала голод отзывался мучительной резью в животе и подступающей волнами дурнотой. А потом Уолтер перестал его чувствовать. Правда, иногда он, обнаружив у себя в руках пустую тарелку, не мог вспомнить, как выбрасывал еду. Но он не помнил и как ел, к тому же легче не становилось. Слабость и тошнота усиливались с каждой минутой.

Головокружения в темноте оказались особенно мучительными и вызывали приступы паники. Уолтеру с трудом удавалось сдержать себя, чтобы не впасть в буйство и не начать биться головой о стены или дверь. Может быть, именно этого от него и ждали? Ведь пока он был здоров и держал себя в руках, и пока отец не подписал отречение, запереть его в Лестерхаусе было труднее. Найдутся свидетели. Найдутся защитники — Альбион берег даже самых непутевых своих детей. Кровь безумца и отступника ему ни к чему — городу нравилось, когда ему приносили в жертву таких, как Джек. В остальных случаях город давал то, ради чего эти жертвы приносились.

Но стоит ему сдаться, сойти с ума — его не защитит ни положение, ни традиции, ни сам Спящий.

Он не знал, сколько времени прошло, но был уверен, что умирает. И от этой мысли чувствовал себя почти счастливым.

Но уже на грани забытья он вспоминал голос Джека, который молился за него. А потом — теплый, золотистый, далекий голос Эльстер: «Спаси меня… мне никто никогда ничего хорошего не обещал…»

— Не засыпай. Она не выживет без тебя, — звучало из темноты, и он кивал в ответ.

Уолтер сидел на полу, вцепившись здоровой рукой в покалеченное запястье. Шипел от боли, но его главный враг, затаившийся в темноте, отступал. Совсем ненадолго. Скоро ядовитый сон снова проникал под веки, сковывал руки и обвивался вокруг сердца, заставляя его стучать медленнее.

— Не спи, Уолтер. Только не засыпай… — шептал из темноты полный горечи голос Джека. Уолтер кивал и сильнее сжимал пальцы.

Постепенно стихла боль. Уолтер всерьез полагал, что, если ему и суждено отсюда выбраться, то остаток жизни придется ходить с протезом. Он даже не знал, где валяются бинты. Грязные, плохо застиранные в теплой воде тряпки все равно стали бесполезны. И боль стала бесполезна — она больше не могла оставаться якорем, удерживающим сознание в реальности. Боль приходилось призывать — и пока она приходила к нему, но все более неохотно.