Чтение онлайн

Она стояла, взъерошенная, теплая со сна, и терла щеку, не зная, что еще сказать.

– Больно было?

– Больно. – Таннис почесала левую ступню о ногу, на ней были вязаные носки из грубой шерсти, такие же, как на Кейрене. Шерсть кололась, и кожа зудела. – Но если не прижечь, то скопытиться можно. На крысах много всякой заразы.

Она вернулась к шкафу и убрала мешочек.

– Есть будешь?

– Буду, – согласился Кейрен.

Из шкафа появилась черная, заросшая копотью, решетка, которую Таннис закрепила над углями.

– Войтех учил готовить на костре. Овсянку?

– Как хочешь.

– Тогда овсянку. Честно говоря, повар из меня дерьмовый, это и мамаша признавала, руки кривые. Поэтому извини, если что…

– Уже утро?

– А фиг его знает. Может, и утро. Какая разница?

– Никакой, – согласился Кейрен.

Таннис достала котелок, такой же черный, закопченный, как и решетка. Кейрен надеялся, что хотя бы внутри котелок чист и завтраком его не отравят. Плеснув воды, Таннис поставила котелок на решетку.

– Вообще я овсянку не люблю, – призналась она. – Но мамаша ее готовит постоянно… готовила.

Эта оговорка заставила Кейрена замереть.

– Ты ведь всерьез вчера говорил? – Она ворошила угли, поднимая тучи белого пепла.

– Да.

– Если я тебе помогу, то…

– Я заплачу тебе за помощь столько, сколько ты попросишь.

– Рискуешь. – Таннис усмехнулась, вот только как-то нерадостно. – Я ж и десять тысяч фунтов запросить могу…

– Мой род вполне способен выдержать подобные траты. Но я надеюсь, что ты проявишь благоразумие.

Пепел летел в котелок, но Таннис данное обстоятельство не смущало, она и вовсе словно забыла о том, что собиралась готовить завтрак. Таннис сидела на скамеечке, подтянув ноги и сгорбившись. Волосы ее падали на лицо, и выражение его было одновременно и растерянным, и упрямым.

– Оставь свои деньги себе.

– Отказываешься?

– Ты славный. – Она потерла шею, на которую опустился серый лепесток пепла. – И, наверное, привык, что если хорошо заплатить, то… много мне радости будет с этих денег на каторге?

Кейрен молчал.

– Я ведь тебе на пару лет наговорила, верно?

Он кивнул.

– И даже если на прошлых грешках крест поставить, то нынешние… меня ищут.

– Полиция?

– И полиция тоже. Найдут они – повесят. Найдут… не они – прирежут. В лучшем случае просто прирежут.

Вода закипела, выплеснулась за края котелка, и разозленное пламя плюнуло искрами. Таннис же, сыпанув в воду щепоть крупной каменистой соли, встала.

– Из-за того, что ты провалила задание?

– Да нет. Грент, сволочь, давно меня на расход подписал. – Она вернулась с холщовым мешком. – И вашим сдал, чтоб было на кого собак повесить.

Таннис сыпала крупу горстями, и часть летела на угли, сгорала, распространяя по залу невыносимую вонь. Кейрен, которому казалось, что к местным запахам он привык, зажал нос пальцами.

– Это не овсянка… не знаю что, но не овсянка.

– Да нет, она вроде. – Таннис раскрыла мешок и заглянула внутрь, принюхалась и пожала плечами. – Могу масла добавить, вкуснее будет…

В том, что серую клейкую массу, в которой с трудом проворачивался черпак, в принципе можно сделать съедобной, Кейрен сомневался. Содержимое котелка уже не булькало, но шипело, и запах гари усиливался.

– Проклятье! – Таннис схватилась за ручку ладонью и тут же выпустила, сгорбилась, прижимая руку к животу. – Да что это такое…

– Дай сюда.

Она трясла рукой, упрямо поджав губы.

– Сюда дай.

Кейрен нащупал флягу, в которой уже был не ром – вода. И когда Таннис все же решилась сунуть руку меж прутьев, крепко сжал запястье. Отвернув крышку зубами, плеснул водой на белый рубец ожога.

– Терпи.

Терпела. Смотрела исподлобья, дышала мелко, часто, и по виску ползла капля пота, которую хотелось смахнуть. И вообще желания были странными.

Обнять ее.

И зарыться носом в волосы, стоять, вдыхая терпкий пряный аромат, от которого голова идет кругом. Не отпускать. Утешить. И Кейрен, наклонившись, легонько подул на ладонь.

– Зачем?

– Просто так.

Мама дула на его ссадины, и боль отступала.

А ладони у Таннис узкие, с кожей жесткой, с трещинами и бляшками застарелых мозолей. Вот старый шрам между пальцами, белая нить, которую тянет смахнуть. И Кейрен, не устояв перед искушением, касается шрама губами. От рук пахнет дымом и паленой кашей.

– Прекрати.

Вид у нее растерянный. И одновременно с этим несчастный.

– Пожалуйста.

Позже, когда изучит эту руку. Длинные сильные пальцы, ногти ребристые, криво обрезаны, а то и вовсе не обрезаны. Еще один шрам… и не один.

– Откуда?

Таннис больше не пытается руку забрать.

– Да… не помню уже.

Она краснеет, и краска заливает шею, вспыхивают щеки, уши становятся вовсе пунцовыми. А ресницы дрожат, словно Таннис изо всех сил сдерживает слезы.

– Все хорошо?

У нее получается выдержать взгляд.

– Дерьмово все, – отвечает Таннис. – Ты себе не представляешь, до чего все дерьмово.

– Не представляю. – Кейрен выпустил руку. – Расскажи.

Ночь прошла, а легче не стало.

Муторно.

Как в тот день, когда Войтеха повесили… обычный ведь день. Весенний. Солнечный даже. Таннис, выбравшись из убежища у старой колокольни, щурилась и терла слезящиеся глаза. Домой кралась и, лишь оказавшись в безопасной тишине подъезда, выдохнула с облегчением. По лестнице бежала. И дверь толкнула, а та отворилась беззвучно…

…мамаша встретила пощечиной. А потом, не сказав ни слова, за ремень взялась. Била по рукам, по плечам, по ребрам, на которых вспухали красные следы. Молча била. Остервенело. И Таннис, сжавшись в комок, прикрыв голову руками, терпела. А потом мамаша отбросила ремень и, обняв, разрыдалась. Она цеплялась за Таннис, трогала щеки, шею, растрепанные грязные волосы, плечи…

– Дурочка, – шептала, – дурочка моя… в кого ты пошла такая только?

И от этих ее причитаний стало по-настоящему страшно.