Чтение онлайн

Не с ним, Брокком, но с дедом, который ждал этой встречи, злился, раздражался, но давил в себе и раздражение, и злость. Он стал вовсе невозможен.

– Она любила меня. – Брокк протянул руку, и Кэри, приняв ее, шагнула навстречу. – Я был ее ребенком, но в то же время я был… чужим? Меня рано забрали, решив, что она не сумеет воспитать правильно. Дед…

…всегда и все стремился контролировать.

– Отец опять же. Рано появились учителя. Расписание, в котором для нее не осталось места. А потом и вовсе меня отправили в школу. Мы виделись едва ли раз в полгода. Потом был Каменный лог… и я в ней не нуждался, так она сказала.

…а она нуждалась в ком-то, чтобы жить дальше. И ушла.

Было ли обидно?

Да. До слепых глаз. Прокушенной губы, потому что плакать нельзя, он взрослый.

Райгрэ.

И должен вести себя соответственно.

– Она вышла замуж за альва. И у меня появилась сестра.

Снегопад усиливается.

Холодает. И порывы ледяного ветра пронизывают ткань. Пора заканчивать прогулку, но Брокк оттягивает момент расставания, которое неизбежно по возвращении домой.

– Ей было четыре, когда мы встретились впервые. Смешная девчонка. Любопытная. Дед ворчал, но…

…он сразу полюбил Эйо. И зная свою сухость, жесткость, боялся напугать, оттолкнуть ненароком.

– А ты?

– Я… – Его жена умеет задавать неудобные вопросы. Солгать легко, Кэри не заметит лжи, но Брокк не желает обманывать ее. Да и самому нужна правда. – Все было неоднозначно.

Длинноносая девчонка, от которой пахло вереском.

И мамина неприкрытая к ней любовь, нежность, раздражающая забота. Девчонка от нее сбегает и прячется, а Брокк давит в себе зависть.

– Я не мог отделаться от мысли, что она украла у меня мать.

Запоздалое признание. А тогда… ревность. Приглушенная голосом разума, спрятанная за хорошими манерами, но все же проглядывающая. И просьба деда не натворить глупостей.

– Все ж одной крови, – сказал он, отводя взгляд, словно стыдно стало перед Брокком.

Брокк прятался от сестры, а она находила, не приближалась, видимо, чувствуя его раздражение, но лишь смотрела… и грызла ногти. Трогала стены старого дома, выискивая трещины. С восторгом расковыривала позолоченную резьбу на старом кресле…

…и уснула на полу. А мама, не замечая его ревности, попросила отнести Эйо в комнату. Стоило взять ее на руки, как она проснулась, окинула Брокка настороженным взглядом и поинтересовалась:

– Не уронишь?

– Ни за что.

Кажется, тогда он понял, что больше не один.

– Мы с Эйо виделись не так уж часто. А потом началась война и…

…она шла по обе стороны Перевала. И продолжается во снах Брокка.

– Мама погибла. Дед за ней ушел. Сердце не выдержало.

…сухой изможденный старик, который упрямо цеплялся за жизнь, понимал, что не должен бросать внука. Он до последнего дня сам вставал с постели, одевался, всегда тщательно, не позволяя в одежде и малейшего беспорядка. Дед спускался в столовую и занимал место в кресле с высокой спинкой. Он вешал трость на ручку его и складывал руки на груди.

– Ну? – Седые брови хмурились. – Пусть подают. И не надо мне говорить, что я должен себя беречь. Поздно уже.

Он хмурился, когда подавали диетический завтрак, ворчал, а Брокк боялся, что однажды у старика не хватит сил на это ворчание.

…Дорогие люди уходят. Больно думать об этом. А не думать – невозможно.

И ледяной порыв ветра поднимает влажную листву, раскатывает снежную шаль. Нет больше пуха, но есть ледяная крупа, которая царапает кожу, но прикосновение это, злое, зимнее, успокаивает.

– Мой брат, – Кэри молчала до самого порога и, лишь остановившись у подножия лестницы, потемневшей, с потрескавшимися ступенями, заговорила, – утверждал, что любит меня. А порой мне казалось, что он меня ненавидит… и это тоже сложно.

– Расскажи, – попросил Брокк, хватаясь за тонкую нить слов.

Сегодня он не был настроен на тишину и одиночество.

Рассказать?

С ним неожиданно просто разговаривать. Или дело в том, что Кэри слишком долго молчала? Быть может, и так. А ее муж оказался совсем не таким, каким она себе его нарисовала.

Хмурым?

Пожалуй. Он сам не замечал, что хмурится всегда, даже когда улыбается, и улыбка выходит натужной, нарисованной. А вертикальные складки на лбу не разглаживаются, Кэри очень хочется стереть их и тонкие морщинки, что разбегаются от уголков глаз. А ямочку на подбородке просто потрогать. Смешная она, отпечатком чьего-то тонкого пальца.

Задумчивым?

Он порой запинается в разговоре и замолкает, сам того не замечая. Пальцы железной руки сжимаются и разжимаются, а после замирают безжизненно. Но они живые, Кэри чувствовала тепло их прикосновения…

Раздражительным?

Ничуть. Он внимателен. И в чем-то даже нежен, совсем как Сверр, когда у него случалось настроение на нежность. Только Брокку настроение не нужно.

У него забавная привычка трогать кончик носа.

Светлые волосы слегка вьются, а кожа смугла, родинки на ней выглядят нарисованными. И Кэри вновь сдерживает желание прикоснуться к ним, проверить, настоящие ли… И позволяя себе ненадолго забыть о родинках, она опускает взгляд на руки. Замерзли, и под ногтями опять грязь собралась. Не надо было воду трогать, но…

…в усадьбе, куда Кэри выезжала летом, не было фонтана, зато имелся пруд, глубокий и с топкими берегами, на которых прорастала осока. Каждый год садовник засевал берега газонной травой, но прорастала все равно осока. Когда-то в пруду разводили зеркальных карпов, и несколько рыбин, древних, с крупной чешуей, осталось. Порой они подплывали к берегу, и тогда Кэри пятилась.

А Сверр рыбин не боялся.

…Рассказать о нем?

Почему бы и нет. Быть может, если Кэри поделится памятью, то ей станет легче?

– Мне было пять, когда отец забрал меня из деревни. – Кажется, об этом она уже упоминала. – У нас с ним небольшая разница, два года всего, но…

…тогда Сверр казался ей недостижимо взрослым. И упоительно отважным.

В тот вечер Кэри снова пряталась.

Она сидела в кровати, под одеялом и не спускала взгляда с гардеробного шкафа, дверь которого была приоткрыта. И из щели на Кэри смотрел… кто?

Она не знала.

Он жил в шкафу все время, но показывался только по ночам. Кэри рассказала о нем няньке, а та отмахнулась, велев не придумывать себе глупостей. Нянька спешила на кухню, где давно был готов ужин, а к нему старая повариха, которая сошлась с нянькой, почуяв в ней родственную душу, припасла бутыль сливовой наливки. Нянька предвкушала неспешный ужин и беседу, благо в доме всегда хватало поводов для сплетен. А Кэри все не желала укладываться.