Механика хаоса
Шрифт:
Сами удивленно поднял брови и крикнул: «Вы что, в лотерею выиграли?» Отец помрачнел лицом. Он ответил не сразу, словно ему требовалось несколько секунд, чтобы отогнать от себя нечистые мысли: «Я не просил. Это все твои братья».
Сами обругал себя за то, что задал вопрос, ответ на который знал и так, – только напрасно расстроил отца. Но по-настоящему разозлиться он не мог. Каждый месяц, в определенные дни, к подъезду дома подкатывали грузовики с краденым товаром. Жители дома уже поджидали их с пачками наличных. Отец Сами осуждал эту незаконную торговлю, но при случае и сам пользовался ее выгодами. Как и все остальные.
Что толку на него сердиться? Отец уже старик. Он слаб. Щеки ввалились, борода поседела и поредела, взгляд потух. Робкая улыбка открывает металлические зубы. Сами отдал ему заклеенный конверт из крафт-бумаги:
– У меня дома нет места. Это важные банковские документы. Пусть полежат у тебя.
– Уберу к остальным, в комод в ванной…
Закончить фразу ему помешал приступ кашля.
Сами протянул отцу пять купюр по сто евро. Тот улыбнулся, не в силах отказаться. Сами отлично понимал природу этой улыбки: она маскировала слезы. Он освободил себе вторую половину дня, чтобы навестить отца, которому явно осталось недолго. Последние несколько лет он страдал хроническим заболеванием легких. Врачи строго-настрого запретили ему курить. Одновременно у него пропал аппетит к жизни, как и желание вернуться на родину.
Он издавна, еще с тех пор, когда работал на мукомольном заводе, мечтал, что окончит свои дни в Сетифе. Как он лелеял в душе эту надежду! Он представлял себе, как выйдет в джеллабе во двор родительского дома, сядет возле старого колодца, в тени смоковницы, а рядом соберутся друзья его молодости, которые, как и он, успели превратиться в развалины. Но его мечта так и осталась мечтой.
«Родина! Страна моего солнца, моего лазурного неба! Моя плодородная потерянная страна! Слышишь ли ты мое сердце?»
Ему было трудно выразить словами чувства, которые переполняли его, когда он смотрел по спутнику передачи про Алжир.
Лишь оставаясь наедине с женой, он позволял себе коротко высказаться. Он нападал на коррумпированных политиканов, мафиози, лжецов, Бутефлику и прочих негодяев, отнявших у него Алжир.
Он давно понял, что ему уже не избавиться от этой боли. Его все чаще подводил собственный голос, и ему редко удавалось договорить начатую фразу до конца. Да и зачем? Кому это надо? Тоска по родине саваном накрыла его сердце.
О Франции он тоже не говорил.
О чем же тогда он говорил? Ни о чем.
Он приехал в Торбей – Большой Пирог ранней весной 1969 года. В тот день шел снег. Ему было семнадцать лет. Свою первую ночь он провел в окрестностях Мелена, в общежитии, обитатели которого дрожали от холода под тонкими одеялами. Родственники накормили его шорбой. Еще и сегодня, сорок лет спустя, он помнил вкус этого горячего супа. На следующий день его разбудил старший в их компании. Они все вместе сели в автобус до Торбей – Большого Пирога.
С высокой набережной им открылся вид на мукомольный завод. Несколько многоэтажных зданий из потемневшего кирпича и огромная башня с ложными бойницами и бельведером, увенчанным цинковой крышей, уходящей куда-то под облака.
– Нам туда, – не без гордости сказал ему двоюродный брат.
– Какой большой!
– Еще бы! Называется «Большие мельницы».
Он долго стоял молча и, вытаращив глаза, смотрел на эту чужую страну.
Широкая река с сильным течением изгибалась дугой, и вода в ней переливалась оттенками зеленого мрамора. В темном небе плыли облака. У берега сгрудились в ожидании погрузки мучные баржи. Дорогу слегка припорошило снегом.
Он помнил все.
И жалел, что ничего этого не рассказал Сами, своему старшему сыну. А сейчас слишком поздно. «Сами со мной не разговаривает. Здравствуй, до свидания. Я за него беспокоюсь. Он хорошо устроился, и сам он хороший парень, но у него нет жены. И детей нет. Какой жизнью он живет? Я ничего о нем не знаю…»
Через два часа после приезда на «Большие мельницы» он уже проходил собеседование, а со следующего понедельника был принят в цех, в котором проработал до пенсии, уволившись несколько лет назад.
Он всю жизнь проработал во Франции. И умирать ему во Франции.
Сами не помнит, чтобы отец ругал при нем французов. Сейчас Сами сердит на него за это. «Да, папа, я зол на тебя. Зол на твое молчание, на то, что ты сложил руки и задушил свои мысли. Кто заставлял тебя мириться со всем, что с тобой происходило? Куда девалась твоя свобода, папа?» Он злился на него за трусость, за глухоту к унижениям, за слепоту к несправедливостям. За то, что в изгнании он превратился в трухлявый пень. За то, что стал старым и больным. В его-то годы! Сколько ему? Шестьдесят четыре!
Отец всегда считал, что и народы, и отдельные люди – это игрушки в руках судьбы. «Судьба забавляется, сталкивая одних с другими. Народы, нации, мужчины, женщины и дети – все варятся в одном котле. Чтобы не потерять свое место, от рождения предназначенное Богом, каждому приходится крутиться самостоятельно. Я неплохо выкрутился. Да и Сами тоже. Как бы мне хотелось, чтобы он поговорил со мной, рассказал, что у него кто-то появился, поделился своими планами на будущее относительно этой женщины…»
Работай и молчи. И он работал. Он молчал. Ни о чем не жалей.
Прошло время. Конечно, оно прошло слишком быстро. Хотя не быстрее, чем для всех других. Впрочем, сегодня его проблема – не жизнь, а смерть. Ему тяжело дышать; тревога сдавливает ему горло. Ему страшно думать о том, что его кости будут белеть на кладбище Большого Пирога.
А Сами никогда не бывал в Сетифе. Вот это беда.
Сами никогда не дышал воздухом вершин, не пил ледяную воду из высокогорных источников. После своего переезда во Францию старик ездил к себе на родину всего один раз, на похороны отца. В молодости он любил повторять пословицу: «Каждый попробует свою смерть на вкус». Так он по-своему мирился с выпавшими на его долю испытаниями. Но он и представить себе не мог, что покинет Алжир и окажется в стране, где его будут постоянно унижать черномазые, в стране, все меньше похожей на Францию. И совсем не похожей на Алжир.
В какой земле он упокоится, когда ангел смерти перенесет его к Господу? Или это будет забетонированная яма? Что, если его душа будет осуждена на вечные скитания? Он стал хуже видеть, и это усиливало его страхи. Если он перестанет видеть свет, исходящий от него, как от любого другого человеческого существа, как он узрит присутствие Милосердного?
Он не всегда был дрожащей тварью. Мальчишкой, во время войны, он бесстрашно выходил на манифестации за независимость. Позже, на «Больших мельницах», он вступил в заводской профсоюз, но через два года порвал свою членскую карточку, убедившись в продажности заправил.