Чтение онлайн

Спрыгнув с подоконника на пол, мы попали в просторное помещение. В комнате имелось еще пять или шесть окон: все они были разбиты, и под каждым возвышалась горка ссыпавшегося снаружи щебня.

Мы вышли через богатую дверь из красного дерева и куда-то направились по гулкому мраморному коридору. Рассредоточившись, конвоиры окружили меня с четырех сторон, словно опасность, которую я для них представлял, увеличивалась с каждым шагом. Чем дальше мы отходили от кабинета, тем сильнее сгущались сумерки. Вскоре партизаны зажгли карманные фонарики, и стены отшатнулись в темноту – зрение уже не воспринимало ничего, кроме нескольких желтых овалов, скачущих перед ногами.

Добравшись до тупика, мы свернули влево, и Веселый предупредил:

– Слышь, осторожно. Лестница.

Вниз вели широкие ступени, и я окончательно убедился, что мы находимся в каком-то официальном учреждении, разумеется – бывшем. Здесь даже сохранилась пыльная красная дорожка, забранная под латунные прутья.

По мере того, как мы спускались, становилось все светлее, и на минус третьем этаже фонари были экономно выключены. Внизу, между лестничными пролетами, мерцал тоскливый огонек.

Следующая площадка заканчивалась не ступеньками, а новым коридором, и, ступая на него, Левша громко объявил:

– Фили.

– Шаболовка, – лениво отозвались из затененной ниши.

– Вперед, – подтолкнул меня Веселый.

Мы остались вчетвером, остальные свернули в какую-то комнату, из которой тут же донеслись приветствия братьев по оружию. Через каждые десять метров на стенах висели керосинки, поэтому здесь было не так одиноко, как наверху.

Справа открылась дверь, и в светлом проеме показался невысокий человек со шкиперской бородкой. Чуть повыше ушей его борода плавно переходила в венчик седых волос вокруг вытянутой блестящей лысины. Мужчина выглядел на полтинник и был одет в бледно-зеленую полевую форму, которая ему совершенно не шла. К армии он имел такое же отношение, как я к пчеловодству.

– Петрович, они не от Тихона! – Возмущенно объявил Роджер.

– Евгений Петрович! – Неожиданно вскрикнула Ксения и бросилась к бородатому.

Веселый попытался ее остановить, но Ксения не собиралась делать ничего дурного, наоборот: обняв мужчину, она закружила его по коридору, и чернокожий застыл в неловкой позе.

– Они не от Тихона! – Повторил Левша.

– От какого Тихона, Евгений Петрович? – Остывая, спросила Ксения. – Это же я, Кенгуру!

Тот озабоченно посмотрел на Ксению – он явно видел ее впервые.

– Заходите, – коротко сказал он.

– Евгений Петрович! Я Ксения!

– Очень приятно, – молвил бородатый и, основательно усевшись в глубокое кресло, обратился к Левше. – Если они не от Тихона, то зачем вы их притащили?

Тот лишь пожал плечами и отошел к дальнему углу, словно снимая с себя всякую ответственность.

– Это я, – признался Веселый. – По каналам ГИП прошла информация о людях с синхронизатором. Откуда он у них, как не от Тихона?

Петрович скрестил руки на груди и развернулся ко мне.

– Если вас прислал Тихон, то почему вы отказываетесь? Что с ним? Почему Тихон не вернулся сам? – Он задумчиво погладил острый кадык и вдруг догадался. – Может, не Тихон, а Кришна? Или они назвались как-то иначе? От кого вы?

– От вас, Евгений Петрович, – сказала Ксения, хотя оптимизма в ее голосе поубавилось. – Не было никаких посредников, вы сами вручили мне и дырокол, и задание.

– Дырокол?

Ксения предъявила ему машинку.

– Ну да. Вот с этим синхронизатором они и отправились.

– Кто «они»? – Топнула ногой Ксения. – Вы же меня одну посылали!

– Нет, – уверенно ответил Петрович. – Были только Тихон и Кришна.

– На ГИП непохоже, – высказался Левша. – Попади к ним синхронизатор, они бы не двоих прислали, а сотню.

– Если бы его заполучила Гвардия, сейчас или в будущем, они бы давно уже нагрянули, – согласился Евгений Петрович. – Тут что-то другое. Вы, как я понимаю, из тысяча девятьсот девяносто восьмого?

– Тогда почему я вас знаю? – Проговорила Ксения. – В девяносто восьмом вам было лет двадцать, не так ли? А мне – годик или два.

– Ах, вот как? Мы с вами знакомы? – Не то удивился, не то усмехнулся он.

– Евгений Петрович Лиманский. Вы были жутко засекречены. Все, что мне о вас известно… – Ксения умолкла, вспоминая. – Ожог от кислоты на правом предплечье. В молодости носили очки, потом сделали операцию, но привычка осталась.

Лиманский машинально потянулся к уху, намереваясь поправить несуществующую дужку, но спохватившись, сделал вид, что почесывает затылок. Интеллектуала такой жест не красил.

– Нам запрещали приносить на Базу личные вещи, – продолжала Ксения. – Но у вас всегда была с собой фотография жены и сына. Мальчика звали Егором, а жену, простите, не помню. Но могу описать.

– Не надо.

Петрович вынул тощий, потрепанный бумажник, в котором хранился только один листок – маленькое фото с изломанными углами, и грустно на него посмотрел.

– Откуда вы?

– Из двадцать шестого. Только из другого.

– Значит, он все-таки есть, другой двадцать шестой?

– Скорее даже другие.

– И что, в одном из них мы встречались? И… – Лиманский неопределенно помахал фотографией. – Вы слышали о моей семье? То есть Ирина и Егор… в том двадцать шестом они были живы?

– Этого я не знаю, – призналась Ксения. – Но вы часто говорили, что скучаете.

– Живы, – прошептал Лиманский, убирая бумажник. – Извините, как вас, Кенгуру?

– Ксения.

– А вы, молодой человек?

– Михаил.

– Ксения и Михаил. Садитесь, разговор долгий будет. Веселый, сходи за Фирсовым.

Мы разместились на узких неудобных стульях, Левша занял место в углу. Автомат он так и не убрал, лишь опустил стволом вниз, готовый в любой момент перевести его в положение для стрельбы. Евгений Петрович скорбно разглядывал свою обувь и с дальнейшими расспросами не торопился – судя по всему, мы ждали какую-то важную птицу и берегли красноречие для нее.

Партизанский отряд совсем не был похож на Отдел «четыре нуля», о котором с таким трепетом рассказывала Ксения. Горстка небритых злодеев, носящих в сердце благородную идею освобождения Родины и совершающих набеги на измученный город, – вот чем было местное Сопротивление. Каким образом они собирались вернуть стране свободу – устранением отдельных функционеров оккупационного режима? Или Сопротивление – только ширма для разбойничьего раздолья?

Одна из ламп, расставленных на полу в огромном количестве, затрещала и погасла, испустив тонкую струйку копоти. В комнате горело еще около десятка таких же, тем не менее, Лиманский поднялся с кресла, открыл мощный сейф и вытащил оттуда белую пластиковую флягу. Аккуратно добавив керосин, он поставил канистру на место, и вновь зажег фитиль. В его неторопливых действиях виделась въевшаяся привычка к порядку. Нет, Евгений Петрович не мог получать удовольствия от жизни в подполье. Вряд ли этот флегматичный человек примкнул к Сопротивлению из-за любви к насилию.