Чтение онлайн

Никаких пояснений за этим не последовало – на экране закрутился глобус, выплевывающий сияющие точки. Светлячки покружились над земным шаром и упали обратно. В месте их приземления выросли стилизованные грибы ядерных взрывов, из которых сложилось прозаическое слово «новости».

Диктор поковырял в ухе и осклабился:

– Мы тут в студии поспорили, смотрит ли нас хоть кто-нибудь. Ручаться нельзя, но надеюсь, что говорю не в пустоту. Итак, в ваших ваньках и митьках новости, и их ведущий – Петр Вельяминов. Главные события сегодняшнего дня. Репортаж из Попечительского Совета: бизнесмены Ирака и Кувейта оспаривают право на приобретение Эрмитажа. Скандал на аукционе «Кристи»: карета государя-императора Александра Первого, проданная за семь миллионов динаров, оказалась подделкой. И в рубрике «Обломки империи» – наше журналистское расследование о подтасовках в сводках Комитета Радиационного Наблюдения Свободной Земли.

У меня возникло ощущение, что я ошибся дверью. Со мной говорили по-русски, и значение каждого слова вроде было известно, но вот складываться в мысли эти слова не желали. Я таращился на заседание Думы, которая здесь почему-то называлась Попечительским Советом, и не мог понять, откуда там взялись арабы. Я не возражал против того, чтобы все национальные меньшинства выбирали своих депутатов, но бородатых стариков с белыми накидками на головах в зале было примерно две трети. Они по очереди восходили на трибуну и что-то гортанно выговаривали, а переводчик доводил до моего сведения, что господа парламентарии не могут поделить экспонаты Эрмитажа.

Затем телевизор показал лондонский Биг Бэн и карету, оказавшуюся ненастоящей. Диктор еще раз упомянул про динары, и у меня сложилось впечатление, что другой валюты в Англии нет.

Тихо клацнул дверной запор, и в квартире появилась Ксения. На ней не было лица.

– Я получила счет за электричество, – сказала она многозначительно.

– И что?

– Сумма указана не в рублях.

– В динарах?

– Ты уже осведомлен?

– Сам догадался. От Ванька я услышал только то, что в Австралии не зашкаливает.

– А я кое-что узнала, – Ксения разулась и прошла через комнату. – Варвара – воду. Холоднее. Ой, что это здесь?

Я сделал вид, что увлечен новостями.

– Не красней, – рассмеялась она. – Ничего страшного, но на будущее запомни: Антошка.

Ксения вымыла руки и, высушив их под тем же краном, откуда только что лилась вода, скомандовала:

– Варвара – пока.

– Так что ты выяснила? – Спросил я, желая побыстрее переменить тему.

– После того, как мы разбомбили Прибалтику… – отрешенно проговорила Ксения и вдруг умолкла. Мы некоторое время смотрели друг на друга, потом она вздохнула и продолжила. – После этого ее приняли в НАТО. Вскоре европейские страны окончательно объединились в Единую Европу. А еще через несколько лет Единая Европа начала войну с США, теперь она могла себе это позволить. Воевали ни за что иное, как за Россию.

– И кто победил? Ставлю на Европу.

– Не юродствуй.

– Надоело, – отмахнулся я.

Телевизор, о котором мы забыли, послушно выключился.

– Победила действительно Европа, если это можно назвать победой. Россию они все равно не получили, им теперь не до нас. Пока две империи колошматили друг друга, на окраинах кое-кто поднял голову и окреп.

– Кувейт, Ирак и прочие.

– Они озолотились на топливе и чистых продуктах. А когда война прекратилась, они пришли на руины и объявили их своей собственностью.

– Руины?!

– Нас это не коснулось. ООН лишила Россию вооруженных сил и необходимости занимать чью-то сторону.

– Теперь я понял. «У всех трещит» – это про счетчик Гейгера, что ли?

– Наверное.

– А Свободная Земля – это, стало быть, Америка. По ящику показывали рекламу, звали туда на поселение.

– Возможно, это последнее, что нам осталось. Я ведь не рассказала тебе самого главного.

Еще до того, как она произнесла следующую фразу, я уже все понял. Ксения вернулась одна. Она никого не нашла. В две тысячи двадцать шестом тоже что-то сместилось: не пуговицы, не кофемолка, а то единственное, что могло остановить этот кошмар. Ее секретный Отдел.

– «Четыре нуля»?

– Отдела не существует. Он остался в другом настоящем, в правильном двадцать шестом. Здесь есть свои спецслужбы, но к дыроколу они не имеют никакого отношения.

– Откуда такая уверенность?

Ксения включила окно и, приложив ладони к прозрачной поверхности, долго вглядывалась в темнеющее небо.

– Я по-прежнему работаю в разведке, – сказала она. – В Гвардии Исламского Порядка. От судьбы не уйдешь.

– Значит…

– Все потеряно. Чтобы выйти на Отдел, нужно вернуть историю в старое русло, а для этого необходимо остановить эксперимент, начатый Отделом. Это круг, и нам из него не выбраться.

– А если разыскать того, кто был связан с Отделом в твоем настоящем? Вдруг он даст какую-нибудь зацепку?

– Я почти никого не знаю.

– А Мефодий? Он подойдет?

– Ты можешь его найти? – Встрепенулась Ксения.

– Он сказал, что сохранил квартиру в Перово. Там еще музей открыть собирались. Но это он врал, конечно.

– Мы же недавно оттуда!

– Надо было переходить прямо в квартире. Если б не твоя конспирация, мы давно бы с ним встретились.

За несколько часов на улицах ничего не изменилось: то же море автомобилей, едва ли продвинувшихся на километр, те же скорбные, сосредоточенные беженцы с узлами и чемоданами. На шестиполосной проезжей части машины выстроились в восемь рядов и все ехали по направлению к кольцевой. Москва отторгала людей, не заботясь о том, что станет с ними завтра. В своем упорном стремлении к одиночеству город беспощадно выдавливал лишнюю биомассу.

Теперь мы шли по течению, и уже через полчаса были на месте. Стройка окончательно рассыпалась, и определить, сколько этажей существует в этом времени, стало невозможно. Нижние окна здания кто-то затянул мутной полиэтиленовой пленкой, за которой виднелись приметы нищего быта: бельевые веревки, снующие силуэты обитателей и дровяные печки, чьи пыхтящие трубы выходили прямо на второй этаж. По сравнению с этим бараком мой старый дом казался воплощением совершенства. Трещина в стене, забитая почерневшим тряпьем, и деревце, проросшее на крыше, не могли отнять у дома его главного достоинства: он все еще был пригодным для жилья.

Мы зашли в подъезд. На внутренней стороне двери я разглядел истертый, много раз закрашенный, но по-прежнему читающийся автограф «Димон», и чуть не завыл от тоски. Я попытался представить то, чего лишился, нажав ребристую кнопку на машинке, но список потерь выходил слишком длинным. В том списке было все.

Циферки давно отлетели, оставив на ветхом дерматине два темных пятна. Звонок не работал, и я несколько раз ударил в дверь ногой. По ту сторону загрохотали какими-то железками, и в узкой щели между дверью и наличником появились настороженные глаза.

– Чего надо? – Подозрительно спросил хозяин, заглядывая за наши спины. Костлявый подбородок старика уперся в стальную цепочку, и его нижняя губа оттопырилась, обнажив редкие гнилые зубы.

– Нам бы Ташкова повидать, – сказал я как можно ласковее.

– Нет таких, – быстро ответил хозяин, но уходить почему-то не торопился.

– Ташкова нам, Мефодия, – умоляюще проговорила Ксения. – У нас к нему важное дело.

– Какое? – Оживился он, не теряя, впрочем, бдительности.

– Нам нужен Ташков, – настойчиво повторил я.