Чтение онлайн

О том, как воспринималась в рабочей среде политика власти по отношению к ударникам, свидетельствуют строки из дневника А.Г. Манькова: «У нас на заводе открыли новую столовую для ударников. Ее назначение, так сказать, – "стимулировать" производительность труда. Ее смысл и конечный результат – усилить разграничение людей на правых и виноватых, усилить распри и междоусобицы, и без того огромные. Урезали половину площади от общей столовой, отгородили стеклянной перегородкой, все внутри выкрасили масляной краской, повесили на окна занавески, поставили маленькие столики, накрыли белыми салфетками... Одним словом, "ресторан". От того, что от общей столовой урезали площадь, в ней стало грязнее, много теснее. В то время, как рабочие кишат в ней, как пчелы в улье, либо быстро пожирая пищу, либо стоя в очереди в ожидании, когда освободится место за длинным узким загаженным пищей столом, рядом, за перегородкой, крашенной масляной краской, и с занавесками за отдельными столиками сидит несколько десятков людей, выделенных бог весть по какому признаку. И в то время, как в общей столовой едят суп с макаронами или голые кислые щи, а на второе – макароны с сахаром (реже с маргарином), в "ресторане" – мясной обед, а если макароны, то с коровьим маслом...» [1070] 72. Такая политика, с одной стороны, не просто предупреждала возникновение элементарной пролетарской солидарности и воспитывала ненависть к ударникам, которая нередко выражалась в их убийстве, но с другой стороны, способствовала росту массового карьеризма, который сознательно поощрялся «сверху».

Рабочим-ударникам, чаще всего молодым, предоставлялись особые возможности для служебного роста. Тот же А.Г. Маньков оставил еще одну замечательную запись от 5 декабря 1933 г. в своем дневнике: «...Партпрофкабинет... Там всегда в сборе группа молодых людей-партийцев. Это все пропагандисты-агитаторы нашего завода, руководители кружков по истории партии, ленинизма и т.д. Все они штатные, и всем им платят хорошие деньги» [1071] 73. Вполне закономерно, что в ответ молодые выдвиженцы старались всеми способами услужить власти. Их отличала прежде всего бескомпромиссность в проведении генеральной линии партии. Все они хорошо усвоили ленинский принцип: «Нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество коммунистов» [1072] 74.

Режиму не просто удалось увлечь огромные массы населения идеей «большого скачка», но и сделать их активными соучастниками репрессий. Все действия, которые осуществлялись «сверху», по инициативе власти – коллективизация, борьба с кулачеством, борьба с вредителями, антирелигиозная пропаганда и т.п., Сталин объявил на XVI съезде ВКП(б) неотъемлемым правом рабочих и крестьян СССР, закрепленным Конституцией [1073] 75. Подобно тому, как Ленин в 1917 г. увлек за собой массы, бросив лозунг «Грабь награбленное!», Сталин в 1930-е гг. дал карт-бланш на инициативу «снизу» по разоблачению и ликвидации «врагов народа», связав эти действия в народном сознании со строительством социализма. Развязывание такой инициативы неизбежно влекло за собой расширение и без того широкого круга кандидатов на репрессии, в который мог попасть практически любой человек, что неизбежно задавалось расплывчатостью самого термина «враг народа». Сталинские лозунги «лес рубят – щепки летят», «если критика содержит хотя бы 5–10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать...» и др. позволяли на всех уровнях сводить личные счеты со своими противниками и просто неугодными людьми.

Одна из сложнейших проблем российской истории – использование властью настроений человека традиционного общества, склонного к упрощенному, черно-белому восприятию мира, что сделало возможным натравливание одной части народа на другую. Общей констатации существования феномена раскола в российском обществе между народом и культурным слоем, к которому принадлежали в основном господствующие классы, явно недостаточно. Для решения этой проблемы требуются дополнительные усилия ученых разных специальностей и, прежде всего, этнопсихологов. Трудность состоит в том, чтобы не просто выявить основные элементы традиционной политической культуры народа, но и раскрыть механизм ее воздействия на политические процессы. А это не только традиционный русский патернализм и складывавшиеся веками традиции подчинения власти, о чем наиболее часто говорится в последнее время в литературе. Здесь задействованы более глубинные основания российской жизни, жизни во многом патриархальной с преобладающим в ней уравнительным началом. Таким глубинным основанием было неукорененное и к 1917 г. в российском обществе сознание частной собственности и неразрывно связанное с ним правосознание.

Особый статус власти в России обусловил принципиально иной, чем на Западе, характер общества и иной характер его взаимоотношений с властью. В России никогда не было гражданского общества. Определенные его зачатки только начинали складываться в конце XIX – начале XX в., но этот процесс был прерван в результате Октябрьского переворота и последовавшего за ним изменения направленности исторического развития России.

Гражданское общество предполагает наличие горизонтальных структур, т.е. таких объединений, которые созданы не властью, а самим обществом, а потому имеющих независимые механизмы воздействия на власть. Это на Западе массы могли «давить» на государство, влиять на формирование его политики. В российском обществе таких механизмов не существовало. Письма и жалобы, о которых пишут западные историки, никогда не играли такой роли. Власть их либо игнорировала, как было во время проведения коллективизации, когда только в адрес председателя ВЦИК Калинина было получено около 100 тыс. писем крестьян о произволе на местах, либо демонстративно использовала то или иное письмо для обоснования своего решения.

Российское общество представляло и до сих пор представляет образование, в котором изменения могут начаться даже от небольшого внешнего толчка – действия власти. В литературе пока не выработано единого научного понятия для характеристики общества такого типа. Существуют определения, сделанные только на интуитивном уровне. Это известная характеристика общества как «мешка с картофелем», которое встречается у К. Маркса. Или подобное определение общества М.К. Мамардашвили – «общество типа желе». Встречаются определения общества как «кучи песка» или определение российской среды В.О. Ключевским как «вялой, духовно рассыпчатой и социально разрозненной, привыкшей топтаться на одном месте без движения вперед» [1074] 76. Во всех случаях авторы, пытавшиеся определить общество подобного типа, предполагали наличие внешнего фактора, внешней силы, стоявшей над обществом и скреплявшей его в единое целое. Этой силой была именно власть. Поэтому «такое общество, лишенное власти, как песочный замок без влаги, мгновенно рассыпается», – как удачно заметил автор одной из рецензий в журнале «Новый мир» В. Липневич [1075] 77. Именно это и произошло, когда пало российское самодержавие. «Русь слиняла в два дня, – писал В.В. Розанов. – Самое большее – в три... Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая "Великого переселения народов"» [1076] 78.

Вот почему в большинстве своем неграмотное и малограмотное население России с характерным для него стереотипным сознанием и упрощенным восприятием мира представляло благодатный объект для манипуляции со стороны власти. Именно на эти особенности традиционной российской политической культуры сделал ставку Ленин, подталкивая и разжигая в 1917 г. настроения анархиствующих масс. На протяжении всего периода от Февраля к Октябрю шел процесс не укрепления, а разрушения слабых структур нарождавшегося гражданского общества и создание новых асоциальных структур, активность которых направлялась на деструкцию общественного порядка и грабежи.

Развязыванию темного иррационального начала в российской политической жизни в огромной степени способствовал фактор гражданской войны и еще раньше первой мировой, когда произошло чудовищное снижение ценности человеческой жизни. Из гражданской войны вышло нищее и озверелое общество, распаляемое классовой ненавистью. В то же время это общество было обуреваемо жаждой социальной справедливости и равенства. Власть использовала эти противоположные чувства, жившие в народе, совместив идею построения социализма и репрессии против его предполагаемых врагов, сделав первое целью, а второе – способом достижения цели. Уже с конца 1925 г., как отмечалось в специальной главе, начался новый виток целенаправленной политики по разжиганию социальной борьбы в деревне, политики натравливания деревенских низов на зажиточных крестьян. Одновременно с этим в городах разжигалась ненависть к «нэпманам» и к людям с «нечистым» социальным происхождением. В этом случае ненависть к капитализму коммунистической власти и враждебность широких трудящихся масс к частной собственности, к богатым совпали. Поэтому для многих слоев населения, в особенности «униженных и оскорбленных» в прошлом, коммунистическая власть действительно стала своей, народной властью.

Коллективизация и ликвидация кулачества как класса не могли быть проведены только назначенцами всех уровней и рабочими-двадцатипятитысячниками. Необходима была инициатива самих крестьянских масс. Основной опорой правящей партийной верхушки в проведении этих акций стала прежде всего крестьянская беднота. Фактов активного, а главное, инициативного участия беднейших слоев деревни в проведении политики ликвидации кулачества как класса предостаточно. Эта инициатива удивляла даже представителей власти. «Характерно, – говорил Калинин в марте 1930 г.,– что когда ездишь по местам и смотришь на это могучее антикулацкое движение, то невольно констатируешь, что органам власти в 95 случаях из 100 приходится в области раскулачивания играть сдерживающую роль» [1077] 79.

Информационные сводки ОГПУ и материалы информационно-статистических секторов краевых и областных партийных органов содержат многочисленные сведения о том, как экспроприация кулацких хозяйств превращалась в торги, в которых участвовали середняки, бедняки, местные служащие, партийный и комсомольский актив, о том, как «стаскивали пальто у встретившейся на улице дочери кулака», «везли по деревне старую, еще горящую железную печку», «отобрали последние панталоны», «забрали варившееся в печи кушанье» [1078] 80 и т.д. и т.п.

Политика власти способствовала появлению разнообразных форм соучастия крестьян в раскулачивании и проведении хлебозаготовок. Эта тема заслуживает специального рассмотрения. В контексте данного изложения придется ограничиться несколькими характерными примерами. Так, при Верхне-Назаровском райисполкоме Западно-Сибирского края действовала специально созданная из местных крестьян районная «пятерка» по выселению кулаков, которая по своему усмотрению определяла как кандидатов в кулаки, так и их последующую судьбу. На одном только заседании 11 мая 1931 г. решение «признать явно кулацкими» было принято в отношении 67 человек, 12 мая – 4, 13 мая – еще 10 человек; а 24 октября 1931 г. «тройка» по хлебозаготовкам в этом же районе приняла постановление о решительных репрессивных мерах воздействия на кулацко-зажиточные хозяйства путем кратного обложения и привлечения к уголовной ответственности [1079] 81.