Чтение онлайн

Так вот, теперь как раз время узнать у вас, почтеннейший читатель, как вы относитесь к возобновлению монополии на табак и к непомерным налогам на вино, ношение оружия, игру, лотерею, игральные карты, водку, мыло, хлопок, шелк и проч., и проч.

– Я полагаю, что, поскольку из этих налогов составляется треть нашего бюджета, мы оказались бы в весьма затруднительном положении, если бы…

– Иными словами, дражайший образцовый супруг, вы хотите сказать, что, если бы никто не напивался, не играл, не курил и не охотился – одним словом, если бы французы не знали ни пороков, ни страстей, ни болезней, государство оказалось бы на грани банкротства: ибо создается впечатление, будто ренты наши обеспечиваются развращенностью нравов, как торговля наша живет только благодаря роскоши. Присмотритесь повнимательнее, и вы убедитесь, что все налоги зиждутся на нравственных недугах. В самом деле, разве государство не получает самого большого дохода от страховых контрактов, которыми каждый стремится защитить себя от чужой недобросовестности, подобно тому как служители правосудия получают доход от судебных процессов, которые затевают жертвы этой недобросовестности? Продолжая эти философические рассуждения, замечу, что жандармы лишились бы лошадей и мундира, если бы все люди жили тихо-мирно и на свете не было ни болванов, ни лентяев. Не пора ли ввести налог на добродетель?.. Возвращусь, однако, к теме моей книги и скажу, что убежден: между моими порядочными женщинами и бюджетом связь куда более тесная, чем кажется, и я берусь вам это доказать, если вы позволите мне закончить книгу тем же, с чего она началась, а именно кое-какими статистическими выкладками. Станете ли вы спорить, если я скажу, что любовник должен менять белые рубашки чаще, чем муж или холостяк, еще не избравший себе предмет страсти? Я полагаю, что это не подлежит сомнению. Разница между мужем и любовником проявляется уже в самом духе их одежды. Муж одевается незатейливо и подолгу не подстригает бороду, любовник же всегда выступает во всем блеске своего великолепия. Стерн весьма остроумно заметил, что счета его прачки – самое достоверное историческое свидетельство, касающееся «Тристрама Шенди», какое ему известно, ибо по числу рубашек, отданных в стирку, можно определить число глав, стоивших ему наибольших усилий[534]. Точно так же и для влюбленных счета прачки – самый верный и беспристрастный летописец их любви. В самом деле, страсть требует невероятного множества пелерин, галстуков, платьев – неизбежной дани кокетству; белизна чулок, безупречность косынки и канзу, мастерски отглаженные складки мужской рубашки, изящество галстука и воротника – все это имеет огромное значение. Вот почему я сказал о порядочной женщине: «Она неусыпно следит за тем, чтобы платья ее были накрахмалены» (Размышление II). Я специально расспрашивал одну даму о размере этой любовной подати и помню, что, назвав сумму сто франков в год для женщины, она простодушно добавила: «Впрочем, это зависит от характера мужчины: среди них попадаются такие пачкуны!» Тем не менее в результате весьма продолжительного обсуждения, где я выступал от имени холостяков, а дама – от имени представительниц своего пола, было решено, что, ступив на тропу войны, любовники, принадлежащие к тем общественным слоям, какие мы избрали предметом рассмотрения в этой книге, платят прачкам на полторы сотни франков больше, чем в мирное время. Не менее обстоятельно исследовали мы вопрос о затратах на все вообще детали туалета в мирное и военное время и в конце концов единодушно признали, что у любовников эта статья расходов отбирает на четыре сотни франков больше, чем у простых смертных. Больше того, почти все светила обоих полов, с которыми мы советовались на сей счет, объявили эту сумму ничтожной. Сведения, сообщенные нам по поводу этих деликатных материй некоторыми просвещенными особами, подали нам мысль устроить обед для знатоков, дабы они придали нашим глубоким изысканиям нужное направление. Синклит собрался. В результате блестящих импровизаций, произнесенных с бокалом вина в руке, получили своего рода законодательное утверждение следующие статьи любовного бюджета. Сто франков знатоки положили на посыльных и экипажи. Согласились с тем, что не меньше пятидесяти экю[535] уходит на пирожки, съедаемые во время прогулок, букеты фиалок и театральные билеты. Двести франков отписали на чрезвычайные расходы вроде обедов у рестораторов. Установив сумму расходов, следовало определить, из каких доходов ее покрывать. Рассуждая на эту тему, один юный офицер королевской конницы (в эпоху, о которой идет речь, король еще не распустил «красную» королевскую гвардию[536]) под влиянием шампанского, бросившегося ему в голову, дерзнул сравнить любовников с перегонными аппаратами, но был призван к порядку. Однако самые бурные споры вызвал вопрос о подарках, обсуждение которого было отложено на несколько недель. На последнем заседании первой взяла слово утонченная госпожа де Д***; с присущим ей изяществом и благородством чувств она постаралась показать, что дары любви, как правило, ценны отнюдь не своей стоимостью. Автор возразил, что все любовники непременно заказывают свои портреты. Одна из присутствовавших дам заметила, что портрет – не что иное, как первоначальный капитал, и при расставании его непременно надо потребовать назад, чтобы затем снова пустить в ход. Внезапно некий провансальский дворянин, вскочив с места, произнес целую филиппику против женщин. Все они, утверждал он, невероятно жадны до мехов, атласа, шалей, драгоценностей и мебели; оратора перебила дама, осведомившаяся, правда ли, что госпожа д’О…и, ее лучшая подруга, уже дважды заплатила все его долги. «Вы ошибаетесь, сударыня, – возразил провансалец, – платила не она, а ее муж». – «Мы призываем оратора к порядку, – воскликнул председательствующий, – и в наказание за употребление слова „муж“ предписываем ему угостить всех собравшихся». Окончательно посрамила провансальца дама, взявшаяся доказать, что женщины проявляют в любви куда больше самоотверженности, чем мужчины, что любовники стоят дорого и что порядочная женщина должна радоваться, если, заведя кавалера, отделается двумя тысячами франков в год. Спор грозил перейти на личности, но тут некоторые из собравшихся потребовали перейти к голосованию. Заключение комиссии было утверждено. Оно гласило, что в год любовники тратят на подарки друг другу пять сотен франков, причем в эту сумму входят также: 1) оплата поездок за город; 2) деньги на покупку лекарств для лечения простуд, подхваченных во время вечерних прогулок по сырым аллеям парка или по выходе из театра, ибо это – самые настоящие подарки; 3) деньги на почтовые и канцелярские расходы; 4) оплата путешествий и все неучтенные расходы, исключая, однако, те, которые позволяют себе любвеобильные моты, ибо из разысканий комиссии следует, что их деньги текут рекой не к чужим законным женам, а к оперным танцовщицам. Завершил эту приходно-расходную книгу любви следующий вывод: любовная страсть обходится в год приблизительно в полторы тысячи франков, причем между любовниками траты зачастую распределяются неравномерно, а не будь эти двое связаны любовными узами, названная сумма вовсе не была бы потрачена. Собравшиеся единодушно признали, что полторы тысячи – минимальная годовая цена страсти. Меж тем, дражайший читатель, поскольку выкладки нашей брачной статистики (см. Размышления I, II и III) неопровержимо доказали, что во Франции всегда имеется по меньшей мере полтора миллиона внебрачных связей[537], отсюда следует, что:

супружеские измены трети населения Франции пополняют бюджет страны приблизительно тремя миллиардами франков и ускоряют обращение денег, а ведь деньги – это кровь, текущая по венам общества, тогда как бюджет – его сердце;

порядочная женщина дает жизнь не только сынам отечества, но и его капиталам;

наши мануфактуры обязаны своим благоденствием лишь этому систолярному движению;

порядочная женщина – существо, созданное для потребления и бюджетообразования;

малейшее понижение уровня любви в обществе послужило бы причиной бесчисленных несчастий для фискальной системы и для почтенных рантье;

по меньшей мере треть дохода мужа обеспечивается неверностью его жены и проч.

Я знаю наверное, что вы уже открыли рот, чтобы начать толковать мне о нравах, о политике, о добре и зле… но, дражайший клиент Минотавра, разве не правда, что цель, к которой должно стремиться любое общество, – это счастье[538]?.. Разве не из этого бьются бедняги-короли, пекущиеся о подвластных им народах? Так вот, у порядочной женщины, в отличие от королей, нет ни трона, ни жандармов, ни судов, она располагает одной лишь своею постелью, но если с помощью этого хитроумного приспособления наши четыреста тысяч порядочных женщин дарят счастье миллиону холостяков, не говоря уже о четырехстах тысячах мужей, разве не достигают они своим тайным, скромным трудом той же цели, какую преследуют правительства? Иначе говоря, разве не дарят они самое большое счастье самому большому числу подданных родного государства?

– Да, но огорчения, дети, несчастья…

– Ах, позвольте мне напомнить вам утешительные слова, которыми один из остроумнейших наших карикатуристов закончил одну из своих сценок: «Человек несовершенен!»[539] Следственно, учреждения наши станут превосходными при одном-единственном условии: если число их недостатков не будет превышать числа их достоинств, ибо в общественной жизни род человеческий выбирает не между хорошим и плохим, но между плохим и очень плохим. Так вот, поскольку наше сочинение имело целью сделать наши брачные установления менее плохими, разоблачив заблуждения и бессмыслицы, порождаемые нашими нравами и предрассудками, автор его вправе притязать на почетное звание благодетеля рода человеческого. Разве он не старался, вооружив мужей оборонительными средствами, внушить бoльшую сдержанность женам, а значит, дать больше силы страстям, больше доходов государству, больше живости торговле и сельскому хозяйству? Это последнее Размышление позволяет автору льстить себя надеждой, что он свято хранил верность эклектизму, в которой поклялся, берясь за это сочинение, и что, подобно помощнику генерального прокурора, изложил содержание всех приобщенных к делу документов точно и бесстрастно. И впрямь, к чему вам здесь выводы и аксиомы? Вам угодно видеть в моей книге изложение предсмертного мнения Тронше, который на склоне лет уверился, что законодатели изобрели брак не столько ради супругов, сколько ради детей[540]? Ничего не имею против. А может быть, вам больше по нраву считать мою книгу подкреплением слов того капуцина, который, читая проповедь Анне Австрийской и видя, что королева и ее придворные дамы немало разгневаны его более чем убедительными доказательствами их слабости, сказал напоследок, уже сходя с кафедры, откуда возвещал слово истины: «А впрочем, все вы – порядочные женщины, но мы, к несчастью, – сыновья самарянок…»[541] Согласен и на это. Извлекайте из моего сочинения тот вывод, какой вам угодно, ведь предмет мой особого свойства: что о нем ни скажешь, все будет в определенном смысле правдой. Я сочинял свою книгу не в пользу брака и не против него, я всего-навсего хотел как можно более точно его описать. Если, описав устройство машины, автор помог усовершенствовать хоть одну из ее деталей, если, протерев заржавевшее колесико, он заставил механизм двигаться быстрее, выплатите работнику жалованье. Если автор дерзнул высказать истины слишком жестокие, если он слишком охотно обобщал частные случаи, если он чересчур откровенно пренебрегал пошлыми похвалами, которыми сочинители осыпают женщин с незапамятных времен, – распните его! Но не считайте его противником брака как такового: ему не по душе лишь брачующиеся. Он знает, что если брак не уничтожил сам себя, он неколебим, да и вообще, быть может, обилие жалоб на это установление объясняется особенностями мужской памяти: мужчины помнят только плохое и вечно ругают своих жен точно так же, как ругают саму жизнь, а ведь брак – это жизнь в жизни. Тем не менее особы, привыкшие черпать собственные мнения из газет, примутся, должно быть, злословить насчет книги, автор которой зашел слишком далеко в своем увлечении эклектизмом; что ж, раз им непременно нужно что-то вроде морали, нам не составит труда удовлетворить их желание. Коль скоро мы открыли нашу книгу словами Наполеона, отчего не закончить ее тем же, с чего она началась? Так вот, в присутствии всех членов Государственного совета первый консул произнес поразительную фразу, содержащую разом и похвалу браку, и эпиграмму на него, и резюме нашей книги: «Когда бы мужчины не старели, я бы отсоветовал им жениться!»[542]

Постскриптум

– Но вы-то женитесь?.. – спросила герцогиня, после того как автор прочел ей свою рукопись.

(Герцогиня была одна из тех двух дам, чьей мудрости автор уже воздал должное во Введении.)

– Разумеется, сударыня, – отвечал я. – Встретить женщину, которой достанет отваги пойти за меня, сделается отныне самой заветной моей мечтой.

– Вы смирились или возгордились?

– Это моя тайна.

– В таком случае, господин доктор брачных наук и художеств, позвольте мне рассказать вам маленький восточный аполог, напечатанный в одном из тех альманахов, какие некогда дарили нам ежегодно[543]. В начале Империи у дам вошла в моду одна игра: она состояла в том, чтобы не принимать от того, с кем играешь, никаких подарков, не произнеся слова «Диадесте». Игра, как вы понимаете, длилась порой неделями, и побеждал тот, кто хитростью заставлял противника принять какую-нибудь безделку, не сказав сакраментального слова.

– А если это был поцелуй?

– О! – засмеялась герцогиня. – Я раз двадцать выиграла «Диадесте» с помощью поцелуя. Я думаю, именно в ту пору и благодаря этой игре, пришедшей к нам от арабов или китайцев, аполог, о котором я говорю, удостоился чести быть напечатанным. Но я расскажу его вам только в том случае, – вдруг воскликнула она, с очаровательным кокетством погрозив мне пальчиком, – если вы пообещаете мне поместить его в конце вашего сочинения…

– Да ведь в этом случае я украшу свою книгу истинным сокровищем, не так ли?.. Я и без того уже столь многим вам обязан, что не знаю, чем отплатить: разумеется, я принимаю ваше условие.

Она лукаво улыбнулась и начала свой рассказ:

– Один философ составил весьма толстый том, где описал все проделки нашего пола, и, ради собственной безопасности, никогда с ним не расставался. Однажды, путешествуя по свету, оказался он в местах, где раскинули свой стан арабы. Некая молодая женщина, сидевшая в тени пальмы, поднялась ему навстречу и так учтиво предложила передохнуть в ее шатре, что он не смог отказаться. Муж этой дамы был в ту пору в отъезде. Не успел философ опуститься на мягкий ковер, как прелестная хозяйка поднесла ему свежие финики и алькарасас с молоком[544]; наш герой невольно приметил удивительную красоту рук той, что потчевала его питьем и фруктами. Однако, дабы развеять чары юной арабки, чьего коварства он побаивался, ученый взял свою книгу и углубился в чтение. Пленительная особа, оскорбленная подобным пренебрежением, сказала сладкозвучным голосом: «Должно быть, эта книга очень увлекательна, коль скоро вы только о ней и думаете. Не будет ли нескромно с моей стороны спросить у вас, о какой науке идет там речь?..» Философ отвечал, потупив взор: «Дамам этого не понять!» Отказ лишь сильнее распалил любопытство красавицы. Она выставила вперед ножку – прелестнейшую из всех, какие когда-либо оставляли свой легкий след на зыбучем песке пустыни. Не в силах побороть соблазна, философ отвлекся от книги, и взгляд его не замедлил подняться от ножки, сулившей сладостные удовольствия, к еще более пленительной талии; прошло еще мгновение, и он вперил дышащий восторгом взор в сверкавшие, как уголья, черные глаза юной азиатки. Она еще раз осведомилась, какую книгу читает философ, и так нежно звучал ее голосок, что очарованный мудрец ответил: «Автор этой книги – я сам, но содержание ее придумано не мною; в ней рассказывается обо всех хитростях, изобретенных женщинами». – «Как?! Обо всех без исключения?» – спросила дочь пустыни. «Да, обо всех! Лишь оттого, что я постоянно изучал женщин, я перестал их бояться». – «Ах вот как!..» – произнесла юная арабка, потупив длинные ресницы, а затем внезапно обожгла мнимого мудреца таким взглядом, который тотчас заставил его позабыть и книгу, и описанные в ней хитрости. Миг – и философ превратился во влюбленнейшего из мужчин. Чужестранцу показалось, что в повадке молодой женщины сквозит легкая тень кокетства, и он дерзнул признаться в своих чувствах. Как мог он противиться искушению? Небо сияло голубизной, золотой песок сверкал под лучами солнца, ветер пустыни дышал любовью, а жена араба, казалось, была так же горяча, как окружавшая ее природа: проникновенные глаза ее увлажнились, и кивком головы, от которого, кажется, качнулся жаркий воздух пустыни, она позволила чужестранцу произнести слова любви. Самые лестные надежды уже пьянили мудреца, как вдруг красавица, заслышав вдали громкий топот копыт, воскликнула: «Мы пропали! Это мой муж! Он ревнив, как тигр, и еще более свиреп… Заклинаю вас именем пророка: если вам дорога жизнь, спрячьтесь в этот сундук». Перепуганный сочинитель, не видя никакого другого способа выйти из этого затруднительного положения, влез в сундук, который молодая женщина тотчас заперла на ключ. Выбежав навстречу супругу и осыпав его ласками, которые привели грозного азиата в превосходное расположение духа, она сказала: «Я должна поведать вам удивительную историю». – «Слушаю тебя, моя газель», – отвечал араб, усевшись на ковер и скрестив ноги, как это принято на Востоке. «Нынче сюда явился некто, именующий себя философом! – сказала женщина. – Он утверждал, что собрал в одной книге все проделки, на какие способен наш пол, и вдобавок объяснялся мне в любви». – «В таком случае…» – вскричал араб. – «Я его выслушала!.. – хладнокровно продолжала красавица. – Он молод, настойчив и… вы приехали как раз вовремя и спасли мою пошатнувшуюся добродетель!..» Араб взревел, как лев, и схватился за кинжал. Философ, который, съежившись в сундуке, слышал всю эту беседу от первого до последнего слова, проклинал свою книгу, всех женщин мира и всех мужчин Петрейской Аравии. «Фатме!.. – вскричал муж. – Если жизнь тебе дорога, отвечай!.. Где изменник?..» Испуганная бурей, которую она сама же накликала, Фатме упала к ногам супруга и, трепеща грозной стали его кинжала, бросила робкий и быстрый взгляд в сторону сундука. Объятая стыдом, она поднялась с колен и подала ревнивцу ключ, висевший у нее на поясе, однако в тот миг, когда муж уже повернул ключ в замке, хитрая арабка вдруг расхохоталась. Фарун растерялся и с тревогой взглянул на жену. «Наконец-то я получу золотую цепочку! – воскликнула Фатме и запрыгала от радости. – Вы обязаны мне ее подарить: ведь вы забыли сказать „Диадесте“. В другой раз будете внимательнее». Ошеломленный муж выронил ключ из рук и, преклонив колена, вручил своей дорогой Фатме чудесную золотую цепь; он посулил ей сокровища всех караванов, какие проходят через пустыню, лишь бы она больше никогда не прибегала ради выигрыша к таким жестоким шуткам. Затем, поскольку он был араб и не любил отказываться от золотой цепи даже в пользу собственной жены, Фарун вскочил на коня и вихрем умчался прочь, надеясь отвести душу в пустыне: он слишком любил жену, чтобы показать ей свое огорчение. Фатме же, вызволив полумертвого от страха философа из сундука, важно сказала: «Прошу вас, господин мудрец, не забудьте упомянуть этот случай в вашем сборнике».

– Сударыня, – обратился я к герцогине, – я понимаю, что вы хотели сказать. Если я женюсь, моя жена сыграет со мною шутку доселе небывалую, однако не сомневайтесь: я и в этом случае явлю восхищенным взорам современников образцового супруга[545].

Париж, 1824–1829

Список опечаток, призванный оградить вас от ошибок при чтении этого сочинения[546]

К Размышлению XXV, § 1.

Дабы глубоко вникнуть в смысл этого параграфа, порядочный читатель обязан перечесть его несколько раз, ибо автор вложил в него все свои идеи.

–

Почти все места книги, кажущиеся серьезными, и все, кажущиеся шутовскими, станут вам понятны, если вы будете играть словами![547]

–

Если вы с удвоенным вниманием читали фразы, напечатанные под римскими цифрами в качестве аксиом или афоризмов, вы, должно быть, не раз обвиняли автора в тщеславии, не подозревая, что он крайне далек от мысли, будто эти фразы лучше других. Он оставлял на странице столь широкие пробелы лишь для того, чтобы сообщить книге бoльшую глубину и жизнеспособность; пробелы для книги все равно что сон для человека: они освежают. Вдобавок с их помощью автору куда легче добраться до восхитительных слов: «Конец первого тома».

–

Принужденный быть сам себе Матанасием[548], автор считает своим долгом заметить всем тем, кто осмелится открыть книгу, им не предназначенную, что, если они в ней ничего не поймут, виноваты будут они сами, а если автор покажется им циником, пусть пеняют на изъяны собственной натуры. За примерами ходить недалеко: вероятно, не один нравственный мужчина и не одна женщина, опекающая холостяка, восстанут против описания Порядочной женщины (см. Размышление II «Брачная статистика»), гласящего: «Несмотря на внешнюю слабость, она на удивление легко сносит иное бремя». Эти слова суть предвестие параграфа о неврозах. Прощай, Жак-Простак, повидал ты на своем веку немало и сыт по горло[549]… Э-хе-хе!

Мелкие неприятности супружеской жизни

Часть первая

Предисловие, которое напомнит каждому о его вступлении в брак

Друг рассказывает вам о некоей юной особе:

«Из хорошей семьи, прекрасно воспитана, хорошенькая и вдобавок триста тысяч франков наличными».

Вы высказываете желание познакомиться с этим прелестным предметом искательства[550].