Мелкие неприятности супружеской жизни
Шрифт:
В угоду Адольфу Каролина старается улыбнуться.
– Так-так! но глаза у вас живые: им наши адские снадобья без надобности…
– Взгляните повнимательнее, доктор, меня пожирает лихорадка, медленная, незаметная…
И она останавливает один из самых лукавых своих взглядов на знаменитом докторе, который думает: «Ну и глаза!..»
А вслух произносит:
– Хорошо, теперь покажите язык…
Каролина открывает рот и показывает язык; зубки у нее белые, как у собаки, а язычок розовый, как у кошки.
– Язык немного обложен; но вы ведь недавно завтракали, – изрекает великий врач, оборачиваясь к Адольфу.
– Я ничего не ела, только выпила две чашки чаю, – отвечает Каролина.
Адольф и знаменитый доктор переглядываются, и доктор спрашивает себя, кто здесь его дурачит, хозяин или хозяйка.
– На что вы жалуетесь? – степенно осведомляется у Каролины доктор.
– Я не сплю.
– Хорошо!
– Потеряла аппетит…
– Хорошо!
– У меня боли… вот здесь…
Доктор осматривает место, на которое указывает Каролина.
– Очень хорошо! мы к этому вернемся… А что еще?
– Меня порой знобит…
– Хорошо!
– У меня случаются приступы уныния, я все время думаю о смерти, о самоубийстве.
– Неужели?
– У меня кровь приливает к голове и вот, смотрите, веко все время подрагивает…
– Превосходно! мы называем это тризм[623].
В течение пятнадцати минут кряду доктор, употребляя множество научных терминов, объясняет, что такое тризм, и неопровержимо доказывает, что тризм есть тризм; впрочем, он с величайшей скромностью замечает, что если науке известно, что тризм есть тризм, она пребывает в полном неведении относительно причин этого нервического подергивания, которое то появляется, то исчезает… Однако, добавляет он, мы убеждены, что природа этого заболевания сугубо нервная.
– Это опасно? – спрашивает встревоженная Каролина.
– Нисколько. В какой позе вы спите?
– Свернувшись клубком.
– Хорошо; на каком боку?
– На левом.
– Хорошо; а на скольких матрасах?
– На трех.
– Хорошо; а тюфяк есть?
– Да, но…
– Чем набит?
– Волосом.
– Хорошо. Пройдитесь-ка!.. Нет-нет, идите просто, как будто мы на вас не смотрим…
Каролина выступает, точно Фанни Эльслер, и вертит своим турнюром[624] на андалузский манер.
– Тяжести в коленях не чувствуете?
– Пожалуй, нет… (Она возвращается на свое место.) Боже мой, вот что значит прислушаться к себе… Теперь мне уже кажется, что да…
– Хорошо. Вы в последнее время много сидели дома?
– О да, сударь, слишком много… и совсем одна.
– Вот-вот, так я и думал. А чем вы покрываете голову на ночь?
– Надеваю вышитый чепчик, а иногда еще сверху повязываю фуляр.
– А не чувствуете, что вам жарко? Что у вас испарина?..
– Во сне это трудно заметить.
– Но бывает так, что вы проснулись, а чепчик влажный?
– Пожалуй.
– Хорошо. Дайте мне руку.
Доктор вынимает часы.
– Я вам сказала, что у меня бывают головокружения?
– Тсс!.. – перебивает ее доктор; он считает пульс. – По вечерам?
– Нет, по утрам.
– Черт побери! головокружения по утрам, – повторяет доктор, глядя на Адольфа.
– Итак, – спрашивает Адольф, – что вы скажете о состоянии моей жены?
– Герцог де Г… не поехал в Лондон, – говорит великий врач, осматривая кожу Каролины, – и в Сен-Жерменском предместье теперь только об этом и говорят[625].
– У вас есть пациенты в Сен-Жерменском предместье?
– Почти все мои пациенты оттуда… Ах боже мой! ведь меня ждут там семеро больных, некоторые очень плохи…
Доктор поднимается.
– Что вы скажете обо мне, сударь? – спрашивает Каролина.
– Сударыня, нужно беречь себя, очень беречь, пить мягчительные отвары, настойку алтея, соблюдать диету, есть белое мясо[626], побольше двигаться.
«И вот за это я плачу 20 франков», – с усмешкой думает Адольф.
Великий врач берет Адольфа под руку, и они выходят из комнаты; Каролина на цыпочках крадется за ними.
– Любезнейший, – говорит великий врач, – я говорил с вашей супругой довольно легкомысленно, я не хотел ее пугать; но от вас тут зависит гораздо больше, чем вы думаете… Не оставляйте жену без присмотра; у нее могучий темперамент, она здорова как бык. Все это действует на нее. У природы свои законы, и мы им подчиняемся, даже если их не знаем. Ваша жена может довести себя до такого болезненного состояния, что вы будете жестоко раскаиваться в своем небрежении… Если вы ее любите, люби'те ее; если не любите, но не хотите оставлять детей без матери, надобно принять меры гигиенического свойства, но принять их должны именно вы!..
– Как он меня понял!.. – думает Каролина. Она открывает дверь и говорит: «Доктор, вы не выписали рецепт!..»
Великий врач улыбается, откланивается и уходит с двадцатифранковой монетой в кармане, а Адольф остается в руках жены, которая тут же берет дело в свои руки и спрашивает:
– Скажи мне правду. Я скоро умру?..
– Он сказал, что ты слишком здорова! – восклицает Адольф, выведенный из терпения.
Каролина в слезах падает на диван.
– Что с тобой?
– Со мной все самое плохое… Я тебе в тягость, ты меня больше не любишь… Я не желаю видеть этого врача… Не знаю, почему госпожа Фуллепуэнт посоветовала его позвать, он наговорил мне столько всякого вздору!.. и вообще, я лучше него знаю, чего мне не хватает…
– Чего же?
– Неблагодарный, и ты еще спрашиваешь? – говорит она, опуская голову на плечо Адольфа.
Перепуганный Адольф думает: «А ведь доктор прав, ее требовательность может развиться до степеней болезненных, и что тогда со мною станется?.. Значит, приходится выбирать между физическим помешательством Каролины и каким-нибудь юным кузеном».
Каролина меж тем с мрачным исступлением принимается петь мелодию Шуберта[627].
Часть вторая
Второе предисловие
Если вы смогли понять эту книгу… (между прочим, подобное предположение делает вам неслыханную честь: ведь самый глубокомысленный автор не всегда понимает, а вернее даже сказать, никогда не понимает, как можно истолковать его книгу, какое влияние она окажет, пользу она принесет или вред), итак, если вы уделили кое-какое внимание этим сценкам супружеской жизни, вы, возможно, заметили их окраску…
– Какую окраску? – спросит, возможно, иной бакалейщик. – Обложки книг бывают окрашены в желтый, синий, бежевый, бледно-зеленый, перламутровый, белый цвет.